Валентин Берестов

ОГЛЯНУВШИСЬ ВВЫСЬ

“Духовное взросление заново ставит поэтический голос”, - утверждает Андрей Анпилов в одной из своих последних статей. Это столь естественное в устах поэта и музыканта утверждение звучит для меня, человека, так сказать, старшего поколения, музыкой сфер, до которой я, по .счастью, успел дожить. За всю свою долгую жизнь я привык к тому, что и духовное взросление, и новая постановка поэтического голоса зависят от времени, но не возрастного, не поэтического, не от “бега времени”, какому в своей старости  ужасалась  Анна Ахматова, а от времени исторического, политического, новых задач и установок и тому подобных вещей.

И вот появилось поколение, в сущности, наших детей, наследников, уже вступивших в распоряжение наследством, для которых всё это почти ничего не значит. Они выросли в этом изменившемся мире, они в этой эпохе как дома, а я временами поглядываю на них как гость из прошлого. “Как вам жилось при Верховном?” - спрашивает бард своих покойных родичей. В любую минуту готов ответить Андрей на сей вопрос. Впрочем, кое-что из того, к чему мыв своё время привыкли, к чему как-то с помощью, например, знаменитого эзопова языка, приспособились, успело коснуться его и его друзей. Прямо на кассете в перебивках между песнями наш бард рассказывает про некую цензурную контору на Большой Бронной, без утверждения которой ни в какой официально признанной аудитории ничего не споёшь. Утверждали его тексты, как он справедливо полагает, известно кто и известно откуда...

Цензоров, разумеется, можно было уломать или обмануть. Да это же песенки к спектаклям! Какой же спектакль без песенок! Озорной Михаил Кочетков тут же придумывал названия неведомых пьес, к каким отлично подошли бы его песни, например “Бравый Петя”, “Милый Вася”. Жаль, что они до сих пор не поставлены и даже не написаны! Что же до Андрея Анпилова, то он к своим новым песням из тогдашней жизни подбирал мхатовский репертуар, - “Три сестры” или “Вишнёвый сад”. В этом уже тогда проявлялось его тяготение к вечным темам.

Времена изменились, и оказалось: “Всё, за что ломали копья, ничего почти не стоит”. Как не грустно мне это признавать, но скорее всего так оно и есть. Пришла свобода, в особенности вожделенная свобода слова. И память детства высветила как главные события пятидесятых годов:

“Мы с отцом гуляем вместе” и звук маминой швейной машинки, словно бы навеявший барду его лучшие мелодии. Поэт достойно прожил и семидесятые годы (с 1972-го он ведёт отсчёт своей поэзии), и восьмидесятые: “Всё вольней струна звенела, всё опаснее слова”. И вдруг на концертах середины девяностых он стал называть те вольнолюбивые песни с опасными словами то “плакатными”, то “уходящей натурой”. И прозвучало совершенно неожиданное признание:

Я не пел - я беду, как лисицу,
уводил за собой от гнезда.

Так у нас на Юго-Западе пел на ещё не застроенном пустыре неутомимый чибис. Пробежит по тропинке мальчишка, пройдёт отец семейства с породистой собакой,

и чибис, взлетев из неприметного болотца, начинает на радость любителям природы своё: “Чьи вы?” Неужели это всего лишь хитрая уловка, чтоб отвести от гнезда? Нет, это песня, живая, настоящая, без обмана!

“Птичья” проговорка в поэзии Анпилова не случайна. Правда, видишь скорее жаворонка, чем того же чибиса. Вертикаль “гнездо” (земля) - “птица” (небо) прямо-таки пронизывает песни Анпилова и его стихи. Вот обращение к синичке: “Или спрячешься за облаками, как родное лицо за ладонью”. Поэт в родстве с обоими мирами, земным и небесным: “Мне в руке твоей будет просторно, как журавлику в северном небе”. А вот как связаны небо и земля в стихах, посвящённых памяти мамы:

Текут всю ночь рекою за окнами созвездья,

и в старенькой машинке ложится нить в строку. “Сердце же свободно, словно небо”, - возводит поэт свою излюбленную вертикаль, наблюдая за осликом в Иерусалиме. А ежели “кругом распад, опустошенье”, то опять спаситель­ная вертикаль, опять птица, гнездо: “Воспоминанье, словно птица, крылом обнимет в утешенье”. И происходит чудо:

Тоской раздвинутые стены,
в дверях завеса дождевая,
и птица в сумрак драгоценный
летит, земли не задевая.

В 1990 году лицеисты в городке Арпино, куда я был приглашён для написания стихов, которые после того, как их выбьют на камне, должны были стать новейшей достопримечательностью родины Цицерона, спросили меня: “Вы третий раз в Италии. Изменилось ли Ваше отношение к поездке на Запад?” И я ответил, веря и не веря вырвавшимся у меня словам: “Раньше я прилетал в чужой мир, соблазнительный и опасный. А теперь это для меня тот же мир, в каком я родился и живу”. А поэт другого поколения никогда не ощущал себя чужим ни в какой части мира. Недавно он посетил Австрию и написал, скажем, о венских кафе с той же непринуждённостью, с какой когда-то Волошин писал о Париже:

А ты - отставь мизинчик
и слушай, глаз прищуря,
как, щебеча по-птичьи,
клубится жизнь, кочуя.

Конечно, бард не может не быть особенно чувствительным к звукам. В стихах “Вечерний звон” вся Австрия для поэта становится музыкой:

Так много церквей, а страна небольшая,
и вечером ветер привольный
спокойно разносит от края до края
малиновый звон колокольный.

А недавно он написал песню про такие для нас всех привычные московские тапочки, и выяснилось, что герой песни “в них тысячу вёрст исходил”. При этом он продолжает утверждать, что “мы живём в небесах, там, где птичьи тропинки”. Побывав в доме-башне, где обитает поэт, я убедился, что так оно и есть, но мы, горожане, не всегда это видим.

Теперь уже поэт не отводит от гнезда, а приводит туда стихами, песнями, детской книжкой, “взрослой” прозой. Удивительный мир, где “если я шепну словечко в сердце, то мама в небесах меня услышит”, где сказка рождается даже когда у ребёнка заболел зубик:

Дёргает и ноет
нерв такой-сякой,
словно домик строит
гномик за щекой.

На концертах Андрея Анпилова некоторые его “детские” стихи соперничают со спетыми под гитару. Например, “Болеть лишь в детстве хорошо”:

Болей, мой маленький, пока носочек вязаный белеет и ночью мамина рука “бо-бо” найдёт и пожалеет.

Спокойно вернулись в поэзию “душа”, “ангелы”. У Анпилова “дети играют с душой, как с игрушкой”, зато “Ангелы Божьи душою пригожей на небе играют, как дети в прихожей”. Для Анпилова, по счастью, нет понятия “человек вообще”, ибо такого человека не существует, а есть люди в разных возрастах. И какое наслаждение, когда мама в доме в обеденный час щедра и светла, словно лето, когда папа является под вечер, будто осень, полная даров, а седой дедушка перед сном напомнит зиму. Ну, а что такое весна, узнаете утром, когда проснётся малыш. “Так и мы одной семьёй, Горе позабывшею. Словно ВРЕМЯ под одной Обитаем крышею”. Такого образа времени я, кажется, ещё не встречал!

Поэт с одинаковой силой передаёт и прочность и хрупкость дома-гнезда. В его стихах уже нет ужаса перед дурью какого-нибудь диктатора, перед готовностью фанатиков уничтожить полмира ради некой Идеи. Лишь “нормальный” страх перед неумолимым бегом времени, ужасом, с каким, по мнению Ахматовой, нужно что-то делать, раз уж виден скорый конец и войнам, и чуме. У Анпилова это звучит так: “Было жилище с любовью обставлено, солнцем укрыто - всё будет раздавлено, смято в земное сырьё... Жадно шевелится пропасть кромешная”. И сразу же обращение к доброму сердцу и к песне: “Бей же крылами, голубка сердешная!”

Это мужественные строки. Андрей Анпилов не желает присоединять свой голос ко вселенскому нытью, хотя и видит некоторые его выгоды:

Как чудесно быть плаксивым и встречать слезами утро -очень кажется красивым это людям почему-то.

Очень проникновенно пишет Андрей Анпилов о старости, которой он, естественно, боится, и к которой, как он заявил на одном из концертов, готовится. К счастью, это очень доброе, поэтичное, но и очень молодое

отношение к старости: останешься примерно таким же, но трогательно-дряхлым. Будешь вспоминать прошлое и курить при этом, и вообще всё твоё существо окажется прокуренным насквозь. Так думал и я, пока после пятидеся­ти навсегда не бросил курить. Более верное утверждение на сей счёт находим в статье Анпилова “Вино и хлеб”: “Да, младенец сердцем, но умом - умудрённый и памятли­вый старик. Вот великий поэт”.

В этой статье поэт подошёл к серьёзнейшей проблеме, о какой я ещё в юности услышал от великого этнолога Ю. В. Кнорозова, когда он излагал мне свою теорию коллек­тива. В каждом коллективе существует предпочтительный темперамент, когда при установке на холериков беднягам-флегматикам тоже, чтоб не отставать от людей, приходится сильно напрягаться, проявляя должную активность. То же с возрастами. Это и открыл для себя постоянно думающий об искусстве и его восприятии бард Андрей Анпилов:

“Новое время, примерно с Возрождения, культивировало молодость и прогресс... Европейская, а особенно амери­канская цивилизация подстроены под темперамент под­ростка - спорт, скорость, секс, игрушки и т.д.” Человек, по Анпилову, снова должен научиться взрослеть, иначе, как полагаю уже я, он доиграется. “Опытные духовники предостерегают от чрезмерного упоения сладостью молитвы...сохранять некоторую внутреннюю строгость...бодрствовать”

Эти плодотворные мысли значили бы мало, если б творческая практика поэта им противоречила. Но наш поэт, как и многие барды, относится к тем авторам, которые способствуют столь нужному человечеству самопознанию “Куда я деваюсь, когда засыпаю?” - спрашивает малыш в стихах Анпилова. “Откуда берусь я, когда просыпаюсь?” Даже на эти детские вопросы пока нет толкового ответа. Серьёзный научный подход поэта к собственной поэзии не иссушает её, не делает её книжной, рационалистической Наоборот, он усиливает ощущение таинственности мира и людей. А то бы такие стихи нельзя было спеть, да никто бы и не стал их слушать. 

1996