АНДРЕЙ АНПИЛОВ

"ПОЭЗИЯ ПРИ СВЕТЕ ЖЕРТВЫ И ЛЮБВИ"

(журнал "Контрапункт" N 3, Бостон, 1999)



Есть греческая басня про ежа и лисицу. Лисица знает много разных вещей, а еж - одну, но самую большую.
Или в евангельской притче: Марфа заботится о многом, а Мария - об одном, но самом главном.


Поэзия Вениамина Блаженного сосредоточена на одном, всегда на одном единственном - как умереть, чтобы остаться живым. Как продернуться в игольное ушко бессмертия и вывести за собой всех любимых - мечта, сомасштабная "замыслу о человеке".
Вениамин Михайлович Айзенштадт - поэт с шестидесятилетним стажем. Шестьдесят лет ведет он свою тяжбу с Создателем. Впервые одинокий стишок был опубликован в "Дне поэзии" в начале 80-х:

Я мертвых за разлуку не корю
И на кладбище не дрожу от страха, -
Но матери я тихо говорю,
Что снова в дырах нижняя рубаха.

И мать встает из гроба на часок,
Берет с собой иголку и моток
И забывает горестные даты,
И отрывает савана кусок
На старые домашние заплаты...-

это не что иное, как благая весть: смерти - нет.
Биография Айзенштадта поразительна даже для нашего, ко всему привычного века. Витебск, сиротство, сумасшедший дом, инвалидная артель...Еврейство плюс христианство - двойное гетто в Стране Советов. Да еще литературный псевдоним, похожий на уличную кличку - "блаженный". Поэтов таких не бывает, такие бывают мученики и праведники.
В этих стихах - ничто не вымышлено. Все - документальная правда.

Боже, как хочется жить!..
Даже малым мышонком
Жил бы я век и слезами кропил свою норку,
И разрывал на груди от восторга свою рубашонку,
И осторожно жевал прошлогоднюю корку.

Боже, как хочется жить даже малой букашкой!
Может, забытое солнце букашкой зовется?
Нет у букашки рубашки, душа нараспашку,
Солнце горит, и букашка садится на солнце... -

счастье, восторг, благодарность здесь, казалось бы, совершенно отвлечены от обыденной реальности, от конкретного повода. Но именно так переживается живое присутствие Отца-заступника, детское чувство рая.

Поэтика Блаженного - центростремительна, словно водоворот втягивает она сущее - ближе к "игольному ушку", сквозь которое, как известно, верблюду легче протиснуться, чем нам со всем нашим материальным и духовным скарбом.
Поэт, то есть его лирический герой, последовательно самоумаляется, освобождается от земного груза. Он - нищий духом: дитя, сумасшедший, выживший из ума старик, забытая вещь. Сама душа, наконец:

Я всего лишь душа, а душе быть положено нищей
И оглядываться, не бредет ли за нею костлявая тень...

И в этом освобождении, самоумалении душа получает все разом. Нищему духом позволено все. Принеся в жертву все свое, душа обретает гораздо большее - божественную силу. Останавливается время, возвращается прошлое, воскресают умершие.

Бредете вы за мной ордою тонконогой,
А я уже давно шагнул за тот предел,
Где, лапти развязав, сидят и дремлют боги,
И каждый тучный бого при грозной бороде...
................................................................
На небе облака, как кряжистые срубы,
Заходит в березняк неслышный ветер мглы,
А боги и во сне, как кони, белозубы,
И так гудит их кровь, что клонятся стволы...

Удивительная черта стихов Блаженного - юмор. Своеобразный "юмор погорельца", взирающего на свое, как на чужое. Иерархия сдвинута, поэт, запанибрата общающийся с небом, вдруг почтителен с земной мелочью - с букашками, козявками...

О, Господи, грехи мои - продай в своей их лавочке,
Пускай красотки райские подколют ими талии.
Булавочки, булавочки...
.............................................................................
Когда еврею в поле жаль подбитого галчонка,
Ему лавчонка не нужна, зачем ему лавчонка?
И мой отец не торговал - не путал счете в сдаче...
Он черный хлеб свой добывал трудом рабочей клячи.
О, эта черная страда бесценных хлебных крошек!..
...Отец стоит в углу двора и робко кормит кошек.

И незаметно он ногой выделывает танец.
И на него взирает гой, веселый оборванец...

"Булавочки", "ногой выделывает танец" - драгоценные детали, даже не хлеб - мед поэзии, знаки высшей свободы. В этом столько же хасидской традиции, сколько и христианского смирения - юродства, доверчивого шутовства.

Нет ничего страшного, кроме сиротства, оставленности. Ну, а коли вся семья вместе - то и душа на месте. А семья для Вениамина Блаженного - все мертвое и живое, тот свет и этот. Все вместе, значит - ни смерти, ни страха, ни одиночества.

На ножке тоненькой, как одуванчик,
Он догонял умершую судьбу.
И я подумал, что отец мой мальчик,
Свернувшийся калачиком в гробу.

Он спит на ворохе сухого сена,
И Бог, войдя в мальчишеский азарт,
Вращает карусель цветной вселенной
В его остановившихся глазах...

 

Тюрьма открыта. Ступай, душа, туда - где тебя любят...

1999


 

 

 


СТАТЬИ АНДРЕЯ АНПИЛОВА

 

 

 

 

 

golos          design              kontakt               links