Андрей Анпилов
ДАЛЬНИЙ ПЛАН
12 декабря 2003 г. – 12 февраля 2004 г.


Венеция, сентябрь, теплые сумерки. Горбатый мост, черная зелень
канала.
Из-за поворота слышится пение. Прохожие и туристы, замедляя шаг, недоуменно вглядываются в темноту.
Одна за другой показываются две гондолы. Впереди – певец. За ним – на второй посудине – наемный музыкант с аккордеоном. Гондольеры, прямые и немые как статуи, чуть пошевеливают веслами.
Лодки приближаются, свет фонаря падает на поющего - … японец. Коротенький, толстощекий, немолодой служащий. Пиджак брошен на скамью, ворот белой влажной рубашки расстегнут, галстук болтается сбоку. Самозабвенно щурится, открывает рот, притрагивается к сердцу и делает широкие оперные пассы.
Звучит баркарола. Немного не попадая в ноты и ритм, но все-таки на узнаваемом итальянском языке. Аккордеонист подстраивается на ходу, досадливо меняет тональности, то опережает, то догоняет песню.
Японец выглядит совершенно счастливым. Наверное, собрался петь и плавать до утра.
… Когда-то приятель хвастался, как он возвращался домой из стройотряда. Нанимал на Казанском вокзале два такси. В первом ехал сам, во втором – небольшой старый рюкзак.
Исключительно ради пижонства.

*****


Жизнь сама по себе – абсурдна, эпизодична, сюжетно «недокручена».
В гуще событий – соответственно жизненному сюжету – вдохновенно действуют поэты реальности: полководцы, великие любовники, мошенники и авантюристы. Писательство – озарение задним числом.

*****


Чехов советует в письме: если сочиняешь пьесу в новом духе, на современном материале – пиши «зажмурившись».
Надо ли пояснять, что это значит?
Не надо пояснять, что это значит.

*****


ВОРОНЫ

В юности приходилось часто бывать в зоопарке. В художественной школе и на первом курсе с нас требовали наброски с натуры.
Крупные хищные птицы ходят по вольеру пешком. Крылья подрезаны, поэтому сетка натянута только по периметру – небо свободно. Нахальные воробьи залетают внутрь, чирикают, кувыркаются, выпархивают на волю. Хищники не обращают внимания.
Пришел служитель с ведром сырого мяса, прицельно кинул каждому по куску. Что требовало меткости и навыка – сетка была все-таки весьма высока.
Я рисую орла. Повадкой и тусклым взглядом он напоминает Горбатого из фильма «Место встречи изменить нельзя». Прижав когтями кровавый кусок к земле, он мрачно не спешит приступить к трапезе. Думает атаман …
Откуда ни возьмись – ворона. Воровато подкравшись сзади – бочком, вразвалку, даже как-будто на цыпочках – вдруг хамски клюет Горбатого прямо в основание хвоста. Туда, где у человека был бы копчик, - болезненное место.
Орел, развернувшись на сто восемьдесят, - лапа на мясе – лязает клювом и шипит какую-то птичью матерщину. Ворона проворно стартует в небо.
Проходит пара минут. Отдышавшись и успокоившись, атаман решается перекусить. Отщипывает с краю и, мотая головой, растягивает и обрывает сухожилия.
Ворона повторяет маневр. И снова: разворот – лапа на мясе – лязг, шипение – наглое бегство.
После второго пинка хищник стал дергаться, стал нервически неожиданно озираться, пытаясь застать нападающего врасплох. И тем не менее, в тот самый момент, когда орел наконец-то потянулся к еде – ворона клюет его в копчик третий раз.
Обезумев, Горбатый подпрыгивает и с воем бросается вдогонку. Огромные бесполезные крылья хлопают в пыли, ворона ускользает вверх и – в то же мгновение – другая, спланировав из засады, с соседнего дерева – подхватывает с земли кусок мяса и дает деру.
Орел, да и мы, стоящие вокруг вольера, - только рты разинули.

*****


В Генуе, в Палаццо Россо, запомнилась картина. Имя художника незнакомо, кажется, начало XVI века, рука хорошая.
В центре – Мадонна с младенцем, справа от них – Иоанн Креститель, слева – Мария Магдалина. Манера более-менее реалистическая, вроде Перуджино или Пинтуриккьо.
Фон обратил на себя внимание. Линия горизонта проходит примерно по уровню глаз персонажей. Между Иоанном и младенцем изображено дерево. Видимо, аллегория их общего живого дела. Того, что наcаживал Креститель и передал Иисусу. «Идущий за мною сильнее меня».
Гора вдали между Магдалиной и Христом – символ греха. Однако она протянула к Спасителю руки с неким сосудом – очевидно, тем самым, с мирром и елеем, - и этим превозмогла свою отделенность.
Рильке писал, что у старых мастеров фон – это внутреннее состояние, немой разговор героев картины.

*****


На площади перед университетом – студенческий митинг. Флаги с Че Геварой, короткие речи в мегафон, понятные без перевода: «империализм-капитализм», «ультиматум Берлускони» и т.д.
Напуганные весенним погромом (выступление антиглобалистов в 2001-м) карабинеры тревожно топчутся поодаль. Но на первый взгляд – ничего опасного. Солнечное утро, разноцветная молодежь (удивительно юная, первокурсники – лет по 17-ть), танцы, поцелуи, рок-музыка …
А между прочим, высшее образование – бесплатное.

*****


Грабен, центр Вены, антивоенная демонстрация. Вчера американцы сбросили первые бомбы на Афганистан.
Вся процессия – человек сто. Панки, хиппи, пацифисты – прогулочным шагом в живописном беспорядке – с подругами, детьми, собаками. Пара легких штандартов: перечеркнутая толстая бомба и «Буш – убийца».
Завершает мероприятие черно-белая группа. Все в строгих пальто и шляпах, непроницаемые пятидесятилетние лица – четким строем колонной по трое.
Это бывшие коммунисты – верные друзья бывшего Советского Союза.

*****


ЭЛЬ ГРЕКО

Кроме экспрессии, ломаных линий, гнутых, вытянутых фигур, открытого насыщенного цвета художник вот еще чем современен: Эль Греко пишет так, как стали писать в конце XIX века – Ван Гог и, особенно, Сезанн. Небо, землю и тело как единую субстанцию.
Апокалиптическое искусство. Все охвачено, просвечено огнем. И – смято. «Небо свернется как свиток».
«Голубой всадник» считал его своим предтечей.

*****


После средневековья, раннего Возрождения – переключаться на модернизм, как с разговора срываться на крик. В новом искусстве – при минимальном сюжете – максимальная экспрессия, форсированные выразительные средства.
У стариков – наоборот. Гравюра Дюрера «Битва архангела с драконом». Небесный катаклизм, облачный Армагеддон, а внизу на треть листа – безмятежный деревенский пейзаж.

*****


Пруст упрекает Гюго, что тот мыслит в стихах сам. А поэзия должна бы наводить на мысли читателя – как жизнь, как природа.

*****


«Объективный коррелят» - термин Т.С. Элиота. Сопологание предметов или явлений, вызвавших или сопутствующих чувству и мысли стихотворения. Поясню от себя:
На холмах Грузии лежит ночная мгла.
Шумит Арагва предо мною …
Эти две строчки – объективный коррелят, далее у Пушкина прямое высказывание.

*****


А не является ли фраза «поэзия, прости Господи, должна быть глуповата» - близнецом прустовской?
Судя по тому, что письмо адресовано Вяземскому («Твои стихи к Мнимой Красавице … слишком умны.») – еще как является.

*****


ДЕДУКТИВНЫЙ МЕТОД

«Фанни и Александр».
Бабушка говорит Исааку, что старшие сыновья пошли в отца – необузданностью и мужской силой. Оскар – совсем не то.
Ему же в другой серии: «Ты был сладкий любовник».
Исаак спасает детей Оскара из дома епископа, выкрадывает их, спрятав в сундук.
Оскар и вправду разительно отличается от братьев – тонкая художественная натура.
И наконец – яркая семитская внешность Александра.
Так как у Бергмана в фильме ни одного случайного звука и пятнышка – смело получаем ответ:
Оскар – сын Исаака. Старик выручал своих внуков.
Художник не тащит сам рыбу. Он расставляет сети.

*****


АМБАРНЫМ ЗАМКОМ ПО ГОЛОВЕ

Выкатываюсь колобком во двор и застаю страшную сцену.
Парень лет двадцати, с серым невзрачным лицом, лихорадочно пытается завести грузовик, раздолбанный ГАЗ с деревянным кузовом.
Из соседнего подъезда с ревом вырывается краснорожий мужик. В рыжем кулаке – амбарный замок.
«Вор! Вора поймали!» - слышится со всех сторон. Все дворовые и прохожие тетки тут как тут.
Краснорожий, видимо шофер, хозяин грузовика – а может и нет – выдергивает вора из кабины и бросает на лед.
«Так его, так его! – тетки машут авоськами, толкают друг друга клеенчатыми хозяйственными сумками. – И поделом! И поделом!»
Мужик бешено вращает глазами и совершенно бессмысленно – парень не сопротивляется – бьет его замком по голове.
Толпа баб приседает и охает.
«Убили! Человека убили!»
На мне – цигейковая зимняя шапка с тесемками, руки – в вязаных варежках. Мне – не больше шести лет. Я не понимаю, что происходит, и верю всему, что говорят вокруг. Мне и теперь, через сорок один год, кажется, что это была первая – и единственная – насильственная смерть, которую я видел своими глазами.
А лужа крови замерзла и виднелась подо льдом до самой весны.

*****


Юра Арабов жил в соседнем доме. Мы учились в одной школе № 306, но в разных классах – Юра на год старше.
За пятнадцать лет публичной деятельности – ни одной строчки о нашем дворе, школе, общих детских знакомых. Я уж рукой махнул – и вдруг одна за другой две повести в «Знамени».
Если вычесть беллетристику и заведомую фантастику, то география узнаваема. Яуза, Леоновский лес, Ростокинская комвольно-отделочная фабрика, бараки, киностудия им. Горького, ВДНХ.
Знакомая фауна: и «Кутила, пасуй!» - Вовка Кутилин, лучший наш нападающий; и Боцман – главный бандит квартала, старший брат моего одноклассника Юрки Степина; и Косинус – на самом деле Квадрат – несоразмерно широкоплечий и коротконогий (вследствии полиемилита) учитель математики; и режиссер Ростоцкий (или Сегель?), и Георгий Милляр, и крупная, похожая на итальянку, мама Арабова.
Помню и весь упомянутый биг-бит – «Будь проще!» - выступление юного длинноволосого автора с бас-гитарой на вечере в Доме культуры им. Луначарского в 72-м году. Помню даже неупомянутую арабовскую стенгазету, посвященную группе Ти Рекс и лично Марку Болану. Висела она в классе, по-моему, минут двадцать – пока Нинка-директриса не хватилась.
Жаль, что нет колоритнейших Коли Толстого, Пятака, Атамана, хоккеиста Трунова, взрывателя Неумывайкина и сумасшедшего Коли Моченова. Хотя, тоже верно – на всех не напасешься.
Но, поразительная вещь – атмосфера, настроение, сам вкус воздуха – абсолютно неузнаваемы. Оказалось, что мы росли в разных городах и десятилетиях. Такой пасмурной – погода, настолько безотрадными – бараки могли быть, по моему ревнивому представлению, в сороковых-начале пятидесятых где-нибудь на окраине Караганды.
Стало быть, существуют несколько версий места и времени.
Обе, как ни смешно, опубликованы.

*****


Дорогие, драгоценные
Словно молодость – взгляни –
Рассыпает город Генуя
В волны темные – огни …

За кормой – волшебный многоярусный город. Созвездья горящих окон, фонарей, праздничных гирлянд. С берега крадутся запахи жареной рыбы, бензина, сигарного табака. Какой-то далекий джаз, разноплеменная речь. Пахнет морем, вином, водорослями, палуба мягко вибрирует от биения двигателя.
Генуя отдаляется, помаргивает разноцветными огоньками, отступают в прошлое яхты, дворцы, набережные. Во тьме, в горах курчавятся невидимые виноградники. Мерцает звездочками береговая линия. И далеко направо мерещится, слабо светится крайний мыс, прекрасный Портофино.
Это счастье? Наверное. Какое-то общее, растворенное в воздухе счастье. И прощание. И усталость. Это, совестно сказать – что-то из Александра Грина. Сто лет как позабытый Лисс, вечно праздничный Зурбаган.
И стишок не нарисовался. Жизнь и так сдала напоследок перебор.

*****


«Опавшие листья», «Ни дня без строчки», «Соло на ундервуде», «Конец цитаты», «Определение в дурную погоду» …
Каждый из текстов устроен особым, присущим только ему образом. Что-то ближе к саморазоблачительному дневнику, что-то – к собранию анекдотов, что-то – к философским максимам или к пометкам на полях научного труда. Но в основе приема простая вещь – все это не пошло в рост. Или даже – не могло пойти в ход иным способом.
Нигде автор не бывает так свободен. Нет нужды соблазнять, интриговать читателя. Едешь в поезде, думаешь о своем, иногда к разговору прислушаешься, порой в окно взглянешь, в книгу. Между строчками – вздох времени и пространства. Фон, шум, а на самом деле – музыка существования. Подспудные лейтмотивы жизни, рифмы событий и впечатлений.
Такие книги складываются на слух, на ощупь. Так мычат про себя, подбирая к словам мелодию.
То «Тейбл-ток», то «Записки у изголовья».

*****


На веранде поленовского дома – летняя вечерняя тишина.
Тихий ангел пролетел.
- А скажите – у кого какой шум самый любимый? – неожиданно спрашивает Елена Анатольевна.
- Рок-музыка, тяжелый металл! – отрезает Петька.
Ага, думаю, рок для сына – шум. Не все еще, значит, безнадежно.
У Марины – звук дождя, когда сидишь под крышей.
Я называю морской прибой и шорох листвы.
Ответ хозяйки готов заранее.
- А для меня любимые звуки, - глубоко затянувшись, мечтательно
щурится она, - голоса друзей из соседней комнаты, когда они спорят …
Снова повисает пауза. Слышен стрекот кузнечиков, далекий автомобильный шелест шоссе.
Я молчу. Мне кажется, что могу воскресить в уме голоса спорщиков. Кое-кого я знал из старой поленовской компании. Или читал.
Как ни странно, могу даже представить предмет спора. Мы уже успели перемолвиться со старушкой.
- Как вы считаете, - хитро закидывает она удочку, - Божья
благодать изначально почиет на всех по-ровну или выборочно?

*****


ГЕОМЕТРИЧЕСКИЙ СОН

Ахмадулина приснилось. Читала удивительные стихи, совершенно новые для нее.
Она же – одновременно – художник. Т.е. стихам соответствуют некие графические цветные изображения. Одно запомнил.
Тема – чужая подслушанная речь. Детали отрисованы как бы перпендикулярно ближнему, параллельно дальнему. Что есть перекрестная рифма, понимаю я теперь. При общем взгляде – неожиданная нефигуративная композиция. Вроде музыкального контрапункта – форма контрастна содержанию.

*****


НЕУКРОТИМЫЙ ДЕДУШКА

У Сережки был потрясающий дедушка. Он основал в России секту адвентистов какого-то дня. Двенадцатого или сорокового, не помню – какого-то очень опасного для общества дня.
Дедушку начали ссылать в дальние губернии еще при Николае Втором. То же самое продолжилось при Керенском, Колчаке, Троцком и Сталине. В ссылках дедушка пережил Первую мировую войну, обе революции, гражданскую, военный коммунизм, НЭП, коллективизацию, индустриализацию, Финскую и часть Отечественной. Пока в стране дальние и ближние губернии не кончились.
Дело в том, что на одном месте дедушка не засиживался. Примерно через месяц, а то и ранее, после его прибытия в деревню или городок – там непременно образовывалась первичная ячейка. Начинались подпольные молельные собрания, брожения умов, начинались отказы призывников от службы в армии и уничтожение удостоверений личности.
Начальство спохватывалось и высылало смутьяна в соседний район от греха подальше. Там история повторялась, дедушку отправляли еще дальше. Потом еще, и еще …
Дедушка проехал Российскую империю и Советский Союз вдоль и поперек, по периметру, из конца в конец. Под охраной, на казенный счет.
Сережка показывал старую фотографию. Перед крыльцом в пыльном палисаднике мужчина средних лет – видавший виды аккуратный пиджак, рубашка застегнута под горло на верхнюю пуговицу, сухое русское лицо. Разве что глубоко посаженные светлые глаза … Но если бы Серега не сказал заранее – кто это, особой несокрушимости и фанатизма я бы, скорее всего, в них не почувствовал.

*****


Дом напротив, деревянный, трехэтажный. Пара зеленых деревьев. То, что пониже, как подросток устремлено вверх всей листвой, на цыпочках тянется к солнцу. Соседнее, взрослое, чуть накрывающее первое, – спокойного рисунка, уже с поникшими немного ветвями.
Природа разговаривает немым языком. И кое-кто умеет читать текст по губам. Некоторые художники, китайские поэты, писатель Пришвин.
На вентиляционной трубе деревянного дома, кстати, - дикий попугай. В Генуе это бывает, не так часто, как в Барселоне, - но бывает.

*****


ДЮРЕР

Альбрехт Дюрер в графике – фюрер.
Самодержавный демиург всего своего царства. Лист «Адам и Ева». Все предвидел, всюду проник, ничего не утаил – ни былинки, ни крупинки, ни волоска. Того, чего нет в гравюре, - того, кажется, нет нигде.
Но на самом деле – говорит зрительная память – реальный мир отчасти состоит из теней, далей, намеков, обещаний. Может быть, не настолько густо, как у Рембрандта. Но уж точно на большую половину. Есть, в конце концов, периферия человеческого внимания.
А иногда даже кажется, что есть углы, куда сам Бог заглядывает реже, чем другие.

*****


СИХОТЭ-АЛИНЬ

Двенадцать часов от Хабаровска до Ванино по неасфальтированной дороге – это, я вам доложу, могучее переживание. То земляная каша, то смертельный лед на перевале. И бесконечные камни. Часть пути мы ехали на проколотой камере – обод растрепал шину в лоскуты – но ничей зад, включая водительский, разницы не заметил.
От Амура до Татарского пролива люди не живут. И никогда не жили. С сотворения мира природа была предоставлена самой себе.
Нетронутая тайга. Лиственница, кажется, вообще не поддается гниению. Да еще – суровый, консервирующий органические отходы, климат. Пихты, ели – все, что умерло, засохло – так и полулежит навечно среди живых деревьев.
Один раз выпал метеоритный дождь.
Лет десять назад голодный тигр спустился с гор и съел в поселке несколько собак, потом охотники его застрелили.
И больше никогда ничего не случалось.
… Ночь, каменистая дорога, склоны снежных сопок, хаотично усеянные мертвым и живым лесом, словно ломаными спичками. Пока меняют колесо, выходим перекурить, выпить водки. Все лихорадочно возбуждены – весело, страшно, и зубы стучат от холода.
В огромном черном небе не сразу находятся знакомые очертания. Бесчисленная, обыкновенно невидимая звездная мелочь ярко проступила, разгорелась ледяным костром, смешала рисунки созвездий.
Но может быть, приходит в голову, - в этом краю они еще и не названы.

*****


ГАУДИ

Мир не строился из вертикалей и горизонталей, плоскостей и параллелей.
Формы Гауди – барханы, оазисы, термитники, неостывшая лава – коллективное бессознательное – африканское, тектоническое подсознание Европы. Нечто – ОНО – мощно переливается внутри, в подвалах, криптах, на чердаках – вздымая поверхность. Являет свету, как писал поэт, - «священную уродливость».
«Саргада фамилия» - не поздняя реплика готики, но архаический прообраз. Растительный, насекомый, вулканический. Или попытка инопланетянина вспомнить и повторить увиденное на Земле.
И самое ужасное – когда из текучих, горячих каменных складок вдруг случайно выступает человеческое лицо.

*****


РАСПИСКА

Каждый художественный и научный текст – не более чем свидетельство, что некое послание дошло по назначению и прочитано.
Расписка получателя.

*****


Кушнер зачем-то написал: «Голос музы в Санкт-Петербурге слышен более явственно, чем в Москве».
«А ведь Санкт-Петербург построил москвич,» - говаривал Валентин Берестов.

*****


КАРТА РАЯ

XVI век, копия, у фотографа видел, у Леши Колмыкова. Подробные надписи на латыни, древнееврейском и французском. Только необычно сориентирована по сторонам света – голову свернешь – сверху восток, север слева.
К территории Рая принадлежат современные Израиль, Ливан, Иордания, часть Сирии и Ирака. Древо познания растет в районе Генисаретского озера. Архангел дубинкой выгоняет Адама и Еву прямо в Турцию.
Оказывается, в райские времена в окрестностях, в Аравийской пустыне, протекали полноводные реки. На карте они – потолще Нила.
И чтобы в дальнейшем не было опоров и сомнений, в правом верхнем углу так и написано латиницей:
«ПАРАДИЗУС»

*****


Когда зоопарк закрывается для посетителей, некоторые животные выходят из клеток на прогулку.
Вот идут утки. Издали они похожи на делегацию толстяков. Руки за спину, брюхо вперед, переваливаются, зыркают вправо-влево. Ни дать, ни взять – с заседания на банкет.
Портфелей только не хватает.

*****


ГЕНИЙ МЕСТА

Купили сухого вина, Флоренский взял бинокль, Медведев – стакан, и мы полезли на крышу.
Это была башня на Обводном, весь Питер, говорят, как на ладони. Последнее время Флоренский писал городскую натуру, обжился наверху, даже оставлял этюдник в углу чердака, замаскировав мешком на ночь.
Ржавые лестницы, скрипучие шаткие доски, листы старого железа, пустые бутылки. Рискуя здоровьем, пробираясь наощупь в темноте, ориентируясь на сдавленный голос впередиползущего – наконец вываливаемся на свет Божий. В слуховое окно.
Блеклый прозрачный денек. Серенькое высокое небо, внизу – игрушечные речки, каналы, шкатулки домиков, крыши, крыши без конца. На северо-западе – полоска залива, поломанные соломинки портовых кранов.
Наверху мы, оказывается, не один. Две девицы с сумасшедшими глазами и парнишка. Девиц, чтобы не вступать с ними в беседу, Медведев угощает вином. Какие-то они … как из колхоза, не дай бог, еще о живописи заговорят.
С парнишкой Флоренский здоровается как со старым знакомым. Передает тому бинокль, тычет вдаль пальцем, консультируется – а как можно попасть туда-то и туда-то? как вы думаете – откуда можно увидеть то-то и то-то?
Мальчик подробно и терпеливо объясняет. Ему известно наверху все. В какой подъезд какого дома следует зайти, чтобы попасть именно в ту дверь, через которую можно выйти на крышу, а потом спуститься по пожарной лестнице на соседнюю и так далее. Любой маршрут – с любого места.
Невысокий, джинсы, свитерок, на Олега Даля похож, только глаза темные. Ни улыбки, ни страха, ни робости.
Флоренский потом сказал, что познакомился с ним на какой-то крыше. Потом еще раза два встречал на крышах в разных частях города.
А на земле не встречал его никогда.

*****


ЛИТЕРАТУРНЫЙ СОН

Снится Коржавин, говорит:
- Не понимаю молодых. Называю сотню славных имен – никакой реакции. А вспомнил Володю – мгновенно оживились! Трещат наперебой, что он согласен на освобождение, если вернет долг – ему при аресте милиционер бросил в лицо брюки. Он должен ему тоже бросить в лицо брюки. Или, скорее, - иметь такую возможность. И вообще, Войновичу предложили стать председателем комитета по правам человека. О чем, - улыбается Коржавин, - Володя сам всю жизнь мечтал. Как прав был Валька (Берестов), что водился с молодежью … - вздыхает Наум Моисеевич и расворяется в воздухе.

*****


МИСТЕР И МИССИС ИКС

Мы сидели с Медведевым у Димки Егорова, когда пришла Марьяна и привела с собой Цоя. Марьяна захотела поступить в «Муху», ей нужны были работы для собеседования, чтоб было что предъявить приемной комиссии. У Димки оставались рисунки и живопись с первого курса, он обещал. Как уж она потом собиралась выкручиваться, одному Богу известно.
Время, чтобы ходить по гостям, у Виктора, видимо, еще было, но потребность петь в компании уже прошла. Марьяна поставила кассету с новой записью.
… Всегда быть в ма-аске –
Судьба-а моя-я!
Вообще-то Цой больше походил на мрачного романтического персонажа, чем пожилой крепыш Георг Отс. Но было что-то неловкое в том, что вот, мол, рокер-кочегар, а исполняет классическую опереточную арию. Надо ведь было разучивать слова и мелодию, репетировать. Наверное, это было нужно для специального питерского стеба, я в этом не всегда разбираюсь.
Было, было, было. Было какое-то красное вино, церемонное курение, лучи июньского солнца били в окно, все были молоды и невеселы. Даже Брежнев был еще жив.
Прощаясь, уже стоя на пороге, Марьяна почему-то сказала:
- Жаль, что в Ленинграде рок-клуб сожрал авторскую песню.
Цой за весь вечер не сказал ничего исторического.

*****


Лимонов пустился на детскую хитрость. В «Книге мертвых» сообщил, что автора «Эдички» будто бы сразу прозвали Свидригайловым.
На самом деле – живые помнят – было сказано «Смердяков».

*****


БРОДСКИЙ

Если пишешь «для себя и для гипотетического альтер эго», то какой смысл доказывать что-то логически? Кому?

*****


Маршак то ли сам дошел, то ли цитировал кого-то:
- Слабый писатель рисует человека как ангела.
- Талантливый – как животное.
- Гений – как предмет (например – камень, дерево) или стихию.
На язык вновь просится Андрей Платонов, что справедливо.
Но вот описание обеда в Английском клубе, «Война и мир». Гости
бросились к Багратиону, как на встряхнутой лопате – зерна ржи. Или – гости растекаются по своим местам, как-будто вода заливает ямки на пашне. Или – прическа княжны являла собой как бы единое целое с ее черепом. И т.д.
Но чаще Толстой – свободный от предвзятости талант. Соня –
котенок. Лиза и француженка (компаньонка М. Болконской) – белочки.
Пьер – медведь. Долохов – волк.
Долохов – вообще провидческая фигура. Блатной, припадочный, в авторитете. И, как у всех блатных, мать – святыня.

*****


Вторая часть эпилога и историософские отступления в «Войне и мире» обращены не к читателю, а к историкам, чьи труды штудировал автор, готовясь к роману. Читатель интуитивно это чувствует и пропускает скучные места.
Несмотря на то, что вопросы истории и личности, свободы и необходимости, фатального предопределения и индивидуального волевого усилия – отнюдь не решены.
И уж в последнюю очередь скучны. Каждый мучительно сам решает их для себя несколько раз на дню. Стоит ли сопротивляться злу, проявлять активность, добиваться своего? К примеру, мудрый многоопытный Кутузов – объект сочувствия Толстого – считал, что не стоит. Итог заранее предрешен. Т.е., на выборы завтра можно не ходить.
Или – есть ли смысл заботиться о здоровье, лечиться? Или лучше оставить себя и ближных на волю провидения?
По своему ли желанию каждый совершает поступки или уклоняется от них? И, если не по своему, то что тогда значат вина и грех? Некоторые обходятся без них, называют иллюзией.
Но, мысленно пошарив вокруг и внутри, убеждаешься, что такие эфемерные вещи, как чувства греха и вины – единственное, что достоверно говорит о человеческой свободе.

*****


СОННОЕ ЦАРСТВО

Развиднеется часа на два и снова темно. Вот и день прошел. Словно великан, приоткрыв полглаза, различил что-то смутное, белое, перевернулся на другой бок и снова отчалил в сон.
Тихо в Мурманске. Неторопливо плывет снегопад, неторопливо двигаются редкие прохожие, медленный пар поднимается над гаванью.
Ни криков, ни резких движений, ни торговой суеты. Сонный снежок, на полупустых улицах – автомобили с норвежскими номерами, ничто не отвлекает от покоя.
В «Рюмочной» - тепло и тихо, как в библиотеке. Мужчины важно опохмеляются, разговаривают вполголоса. Тут же, в тепле, на ступеньке – расположился местный ханыга, ждет пустую бутылку. Полгазеты аккуратно подстелил под себя, вторую половину, надев на нос очки, читает, чтобы не смущать посетителей.
Текут, смеркаются за окном нескончаемые снега, как протяжная северная колыбельная песня.

*****


МАЛЕНЬКИЙ ГОРОД, НЕБОЛЬШАЯ СТРАНА

Единственный финн, с которым не близко, но лично был когда-то знаком – Юкка Маллинен, деятель на ниве финско-российской культуры.
Прошли, как говорится, годы. Приехал недавно в Хельсинки. И в первый же день дважды случайно столкнулся с ним на улице.

*****


В начальных классах со мной учился Сережа Исаев. Не то, чтобы полненький, а что называется – медвежонок, мешковатый, заторможенный. Серые волосы, неуклюжее лицо, шнурки вечно развязаны. Учился слабо, на переменах вел себя тоже как мешком пришибленный. Ни от чего не оживал, ничем, чем все интересовались, не интересовался.
Мальчики на серый форменный воротник должны были нашивать белый подворотничок. Всем матери дома пришивали. У Исаева он был неровно подшит черными нитками.
На урок труда учительница приказала принести иголку. Сергей принес здоровенную кривую иглу с огромным ушком, наверное, чтобы матрасы бечевкой штопать.
Форму он донашивал после старшего брата. Брат, третьеклассник, приходил к нам в 1«Б», когда уроки заканчивались в одно время, и провожал Исаева домой. Такой же мешковатой походкой.
На праздничный вечер в школу явился отец. Озадаченный такой человечек, одетый как-будто во все казенное. Взгляд имел еще менее сфокусированный, чем у сыновей.
Все трое не столько были похожи друг на друга – хотя похожи были страшно – сколько отличались от нас и наших родителей, соседей, учителей. Что-то обвело их невидимым кругом, что-то, что мешало вполне участвовать в жизни, разделять общие интересы и настроения.
И почему-то чувствовалось, что так было не всегда.

*****


НАДЯ СМИРНОВА

В растерянном коричневом платьице, в белом фартучке, маленькая, с белой мышиной косичкой, в круглых очках на крошечном носике и кроткими непонимающими голубыми глазами.
Вот она стоит у стены на перемене, с робкой тихой улыбкой. Кто-то хватает ее ручку, втягивает в игру «Ручейки». Она не привыкла быстро бегать, падает, из-под задранного платьица выглядывают желтые байковые трусики. Никто, даже Славка Сироткин, над ней не смеется. Ее просто сразу забыли.
За восемь лет Надя ни разу не повысила голос, не обиделась, не отличилась, ничем не воодушевилась. Как назначила себе когда-то самое смирное место в жизни – за крайней партой, у стеночки, в углу – так и светилась там до конца слабеньким близоруким пятном.
Когда в девятом классе Смирновой не оказалось, никто ее не вспомнил.

*****


Из того, что мелькает за окном поезда, различим средний план, а дальний – почти неподвижен. Хуже всего видно то, что ближе.
С возрастом время летит быстрее.
Соединив оба наблюдения, каждый может закончить аллегорию самостоятельно.

*****


УСЛОВНЫЙ РЕФЛЕКС

В общежитии Текстильного института завис один старичок. Лидка представила его компании, как своего дядю, и нелегально поселила у себя. Дядя сразу увлекся богемным образом жизни, угощал всех армянским коньяком, охотно участвовал в безделье и поддерживал любое безобразие.
Для нас он был запредельного возраста, родительского – к 60-ти. Седоватый, с незапоминающимися мелкими чертами, галстук, пиджачок. В разговоре ориентировал собеседника на себя (в смысле, не на себя – на дядю, а на себя самого), и скоро знал все про всех.
Через неделю поползли слухи, что с Лидкой он спит и вроде того, что старичок-то – шпион. Наш советский разведчик, недавно из Латинской Америки, герой невидимого фронта.
Насчет Лидки – ни у кого не было сомнений с первого появления дяди в коридоре третьего этажа. Он ей такой же дядя, как и все предыдущие кобели, от шестнадцати до семидесяти. Что до второго пункта, то на него неизвестно было, как реагировать. У меня еще имелся какой-то опыт – зимой 75-го года я поднимался в одном лифте с Луисом Корваланом. Мне надо было в редакцию журнала «Декоративное искусство», Луису – домой. Его недавно махнули на Буковского и поселили на улице Горького, около Центрального телеграфа. В тот же подъезд, где на верхнем этаже помещалась редакция. Помню, Корвалан сильно пах одеколоном. Этим весь совокупный опыт Текстильного общежития – в том, что касалось шпионажа и Латинской Америки, - исчерпывался.
В последний вечер отпуска, перед тем, как отбыть по секретному месту службы, дядя закатил отвальную. Пили, пели, плясали, безобразничали. Серега, недавно освоивший фотоаппарат, без конца щелкал с разных ракурсов, дядя приглашал девиц на вальс-бостон, те отнекивались по неумению, салаты, армянский коньяк, забытье и полное бессамемучо.
На утро никто не помнил про дядю, как и не бывало.
А еще через неделю Серега отозвал меня в сторонку и показал чудо. Старичка не было ни на одной фотографии. Среди отчетливых разнообразных девичьих и юношеских голов, рук, стаканов, непринужденных позиций и раскованной атмосферы – от дяди хорошо отпечатался только пиджак с галстуком. Вместо лица – везде было смазанное неузнаваемое пятно.
Серега авторитетно заявил, что единственный способ такого саботажа – быстро и незаметно дернуть головой в момент щелчка диафрагмы. Ни долей секунды ни раньше, ни позже.
… Но, может быть, Сергей меня и разыграл. Сам подтер что-нибудь на негативе.

*****


ПРОХЛАДНОЕ МЕСТЕЧКО

В августе, в жаркий парижский день, единственно, что приятно, - спуститься в метро. А именно – сесть в поезд на новой, четырнадцатой линии – в тот, где нет машиниста, зато есть зверский кондиционер – и ехать, куда глаза глядят. Поезд – гибкий, как удав, один сквозной пятидесятиметровый вагон, широкие высокие окна, на некоторых станциях – подземные тропические сады, автоматизация, XXI-й век, машиниста не только нет, но даже кабины на всякий случай для него не предусмотрено – поезд таранит темноту туннеля лобовым стеклом, изнутри к которому прилип носом десятилетний мальчик.
Какой еще такой мальчик?
Да сынок мой, какой же еще.
Ехали мы, ехали, в темноту таращились и, в общем-то, пришло на ум, что не может не быть в таком городе, как Париж, еще какого-нибудь прохладного местечка. И нашлось в путеводителе такое местечко – руки бы оторвать тому, кто этот путеводитель сочинил – нашлось прохладное местечко, парижские катакомбы.
В катакомбах, как ни странно, был обеденный перерыв. Помаялись в очереди, взмокли на жаре, наконец-то купили билеты и углубились в недра. По каменной винтовой лестнице надо было протискиваться чуть ли не боком, двое уже бы не разошлись. Жутковато, но холодком, действительно, обдувает, тянет из подземелья.
Кончился спуск, выходим в каменный зал, вроде фойе. Полутьма кругом. Арка – вход, наверно, в самое логово и надпись на латыни «Царство смерти».
Тут бы и учуять неладное, да Бог разума лишил.
За аркой оно и началось. В первом же коридоре – ниша сбоку, свечи в ряд и – несколько тысяч старых черепов. Дальше – тьма, то слева, то справа – неверное мерцание, и конца покойникам не предвидится.
Было же сказано в путеводителе, что на рубеже XVIII-XIX-х веков в катакомбы перенесли старые парижские кладбища, освобождали место под городское строительство. И ни одна же собака не намекнула, что, пересчитав, скелеты не замуровали в стены, как принято в цивильном обществе, а оставили на виду – для красоты и назидания. Пятьсот тысяч, как минимум, костяных желтовато-коричневатых красавчиков.
Вот тут-то мороз и продрал по коже, вот тут-то волосы и шевельнулись. И, как я заметил, у меня исключительно. Экскурсанты все до одного выглядели как безумные, как оптимисты-некрофилы – возбужденно восхищались, фотографировались на фоне апофеоза, радостно жестикулировали. Да они-то, в отличие от нас, точно знали – куда идут и что их там ждет, за что франки истрачены.
Петька по возрасту ничего не боялся, кроме скуки. Нетерпеливо подпрыгивая и раздувая ноздри словно жеребенок – а как же, с размаху угодил в неожиданное приключение! – он только и рвался куда-нибудь вперед. Гномы, эльфы, привидения, черепа!
Да назад было и невозможно. Сзади напирали сумасшедшие, впереди ждали мертвые. Белый свет, солнце, голубая вода, зелень – все осталось наверху, в прошлой жизни. Осенив себя крестным знамением, а заодно и жеребенка, я обреченно шагнул во тьму. В самое настоящее, как гласила надпись, царство смерти.

*****


Вещи стареют, во всяком случае так кажется, - неравномерно. Заметнее всего дряхлеет то, что состарилось недавно. Для меня, к примеру, и, вероятно, для моего поколения, самая седая древность - вещи молодости и юности, 70-е. Пожелтевшие фотографии, дипломные работы, дачные «техасы», гимнастерка. А детские вещи 60-х – букварь, учебный табель, игрушки – почему-то малость поновой, помоложе. А уж 50-е – младенческая бирка из клеенки, которую цепляли в роддоме на ручку, или первые отстриженные волоски в бумажном кульке – те вовсе новенькие, как вчера.
Срок исторической старости – не более 200-300 лет. В Риме самым ветхим и пыльным оказалось кафе «Греко», с подлинным антуражем середины XIX века. Барокко – уже помоложе. Возрождение – тем более. И уж античность – совсем свежая, как из коробочки.
Наверное, время старит, вечность – молодит.

*****


И вдруг тебя начинают наказывать, ненавидеть именно за то, за что раньше полюбили. За то, что с детства привык считать заведомо хорошим.
Кто пережил семейный разрыв, развод – если пережил – в каком-то смысле восстал из ада, умер и воскрес другим, побывав в шкуре домашнего Иова.
Статистика утверждает, что таких нынче – половина христианского мира.

*****


Что есть дом для архитектора? Что сам спроэктировал, построил – то и дом.
Пейзажист живет в своих ландшафтах, актер – на подмостках.
Пишущий – там, где настигло вдохновение. Куда явилась Муза.
Дом – это Москва, подмосковное садоводческое товарищество «Самоточка», солдатский клуб в/ч 719021, электрички, метро, трамваи, дачный поселок «Абрамцево», гостиница в Туле, общежитие в Уфе, Вена, Штайер, Грац, Шпитталь ан дер Драу, улицы Рима, Генуя, Бибионе, Парк «Форт Трайон» на севере Манхэттена, автобус «Серый пес» маршрута Бостон-Нью-Йорк …
Но странно – тянет на место преступления, на место любви.
А на земное место былого вдохновения – нет.

*****


«Где дом моего друга?» - есть такой иранский фильм Аббаса Каростами. Середина 80-х, весенняя горная местность, серое небо, где-то на юге (о чем не сказано, но нетрудно вычислить) идет война с Ираком. Небогатая тыловая деревенька, непрофессиональные, как и задумано, актеры. Сюжет – совершенно невинный, вроде нашего «Подкидыша». Мальчик ищет в соседней деревне дом своего одноклассника, чтобы передать забытую тетрадку. Ищет часа четыре и не находит. Вот и все.
Снято в документальной манере, местные жители играют самих себя. Ни красот, ни эффектов. Но при повторном просмотре обнажается дальний план. Фильм, который режиссер снимая поверх сюжета, послание симпатическими чернилами.
Некоторых персонажей, с кем поиски сводят главного героя, сопровождают их личные визуальные темы. Вот мальчик преследует мастера по изготовлению дверей, предположительно отца его друга. Все пять-десять минут, пока длится погоня, в кадр неназойливо, но постоянно попадают двери различных цветов и фасонов.
Или мальчика провожает старик – оконник, или оконщик, не знаю, как правильно – специалист по выделке окон. И опять же – то тут, то там где-то на фоне возникает окно – резьба, витраж, форточка. И так далее.
Не обязательно тема связана с жилым строительством. Матери героя сопутствует стирка, сушка белья. Дедушке – сигареты. И к концу картины у зрителя в подсознании таинственно вырастает образ дома, утверждается, так сказать, его архетип.
Мальчик, конечно, не нашел дом друга.
Дом нашел зритель.

*****


ДЕДУКТИВНЫЙ МЕТОД – 2

Бергман, как известно, снимал последнюю картину по воспоминаниям собственного детства. Александр – это маленький Ингмар.
Режиссеру важно было шепнуть, что мальчик, будущий художник – изначально иной, отличный от окружения, чувствительный к мистике. Причина тому – в том числе и в наследственности.
Словом, Бергман окольным путем сообщил, что и он – еврей. Скорее всего, в метафорическом смысле. Художник – избранный, изгой среди своих. Рубануть подобное открытым текстом – скучно, да и неприлично. Перед памятью родственников, например.

*****


Оказалось, что вышли мы неверно, надо было проехать еще остановку. Концерт, конечно, без нас не начнут, но поторапливатся следовало. Неудобно петь запыхавшись. Подхватили гитару, сумки с барахлом и двинули самым скорым шагом.
Прямо над головой – бруклинская надземка. По правую руку – кладбище, низкое закатное солнце. Марина толкует на ходу, что плиты без надписей стоят над пустыми могилами. Многие выкупают себе место заблаговременно.
Слева – бесконечные двухэтажные еврейские кварталы. Спешим, бежим почти – мелькают улочки – 21-я стрит, 20-я, 19-я … Открывается вид на очередную улочку – у крыльца ближайшего щитового дома полыхает можжевеловый куст.
Сцена – как сновидении Рене Магритта. Идеально прямая улица, серо-голубые домики, длинные закатные тени, зеленые лужайки – и лохматые огненные языки на древесном стебле. Шагах в пяти неподвижно застыл – черные пейсы, шляпа, лапсердак – мужчина. Чуть поодаль – женщина с двумя девочками. Из перспективы неторопливо приближаются соседи. И все уставились в огонь, как загипнотизированные.
По инерции не сбавляя хода, проносимся мимо. Вся картина была видна не более десяти секунд. В голове – разлад и недоумение.
«Очень красиво, конечно … - что-то такое тупо ворочается в мозгу. – Но на месте хозяев пора бы … хоть воды ведро … Да и соседи … за милую душу …»
Пролетаем еще метров сто и вдруг Марина тормозит с размаху. Глаза круглые.
- Слушай, а какой сегодня день недели?
И мы уставились друг на друга, как евреи на горящий куст.
Тихий ветерок, безмятежное низкое солнышко, далекий рев
пожарной сирены.

*****



НОЧНАЯ ПОГОНЯ

Собирались переночевать в мастерской художника, Лёниного приятеля. Сунулись – дверь на замке.
Леня – лысый, седой, в сильных очках, энергичный – двадцать лет в Иерусалиме (на иврите называется «поднялся»). Что-то быстро сообразил, вычислил – поехали за ключом.
Цфат прилепился к склону горы. Спуски, подъемы, дорога – крутой серпантин. На поворотах дух захватывает, автомобиль падает в обрывы, взмывает вверх. Подслеповатый Леня стал, оказывается, большим лихачом. А в Харькове, помнится, - только на трамвае.
Ищем родителей приятеля, ключ должен быть у них, а Леню они знают, тем более Леня пытается куда-то продвинуть их сына, войти в роль менеджера-галериста, без особого, впрочем, пока успеха, но репутацию, как минимум, имеет в глазах родственников почтенную.
В темноте звоним в дверь. Открывают. Леня бойко объясняется на иврите, нахмуривается, застыв мгновение, что-то прокручивает в уме и вот мы уже снова мчимся в пропасть на нижний конец города.
Теперь цель – богадельня. Леня говорит, что родители художника недавно переехали неизвестно куда, но он вспомнил, что старуха, бабка приятеля, находится в доме престарелых и должна знать новый их адрес. Дело за малым – найти эту богадельню.
Темнеет стремительно, начало апреля, холодрань – просто пар изо рта, чуть больше нуля. На дороге пусто. Леня, завидев прохожего, выскакивает из машины и всегда неудачно.
Городок – типа Средней Азии, узкие улочки, белые стены, плоские крыши. Особенность – двери, выкрашенные голубой краской, почти везде незапертые. На случай, если Мессия зайдет – чтобы не стучаться.
Пролетает из ниоткуда в никуда, накренясь, какой-то персонаж Шолома-Алейхема – длинный мотыль, плащ развевается, на маленькой голове – голубая кипа в виде буденновки, задирая ноги, размахивая неритмично руками, как в танце – словно несомый ветром. На Лёнин вопрос ответил как привидение – молча.
В тени движется грузная фигура. Леня ловит ее по курсу следования – вежливым вопросом на иврите и русском. В ответ – тарабарщина грудным женским голосом. Из тьмы сверкают глазные белки и зубы, мы отшатываемся. Тоже еврейка, из новых, из Африки.
В конце концов, в каком-то озарении отчаяния, богадельня обнаруживается. Ничего особенного, чисто, казенно, зато люди – сплошь наши. Фамилия старухи неизвестна, поэтому искали «Эсфирь, у которой внук художник». Тут уж началась комедия в жанре одесского дворика. Старикам, старухам скучно, любопытные страшно – «Что в Москве? Выпивает ли Ельцин?» - крики из разных концов коридора – «У Фиры, не помните, внук – художник? Или дочка балерина?» Леня опытным глазом и ухом нашел-таки в разноголосом хаосе нужный фарватер и вышел точно на Эсфирь, у которой внук художник.
Бабка была в разуме, но в слабой памяти. Детей помнила, Леню забыла. Леня подробно представляется, представляет нас – «двоюродный брат из Москвы, да, с женой, сейчас проездом из Иерусалима …» - бабка переключается на меня и мою жену – Леня увлекает ее в нужное направление мысли, перечисляя имена и фамилии прямых ее родственников, особенно тех, которые, как говорят, недавно сменили место жительства. Наконец, после долгой утомительной хлестаковщины, с диким трудом, путем взаимных препирательств, из бабки удается выудить максимально точную наводку.
И вновь – ночь, падения, подъемы, мелькание звезд и фонарей. Направление – норд-ост, на снежную шапку Хермона. Где-то за городом, на горном плато только что построен новый – дачный, не дачный – коттеджный, что ли, поселок для русских, т.е. для евреев из России.
Поселок как раз нашелся мгновенно, часа за полтора. Въезжаем в ворота, выходим на пешие поиски – полная безнадежность. Геометрически правильный квадратный километр, усаженый абсолютно одинаковыми кирпичными коттеджами на две семьи – штук семьсот – ни названий улиц, ни номеров, ни табличек с фамилиями.
Но что-то сдвинулось в небесах, что-то, видимо, и мы заслужили за тот вечер своим упорством и мытарствами. Буквально в третьем с краю домике нам были рады – в эту тьмутаракань вообще никто не заезжает – и ключ был выдан.
В лунном освещении Хермон светился Фудзиямой, новостройка показалась японской деревенькой – выгнутые крыши, сады камней – в окружении вишневых рощ. После всех испытаний, после тряски на морозе и в предчувствии ночевки в мастерской – она не отапливается, но есть электрический рефлектор – жена объявила, что без водки не уснет. Леня сказал, что это вряд ли – уже поздно, местные пьют водку «Кеглевич», сиропчик в 25 градусов, все закрыто.
Ладно, поехали искать водку. Не Москва, таксопарка нет, куда соваться – непонятно. Бороздим ночное пространство – вверх-вниз, вниз-вверх, штормовой каменный океан – вдруг – арабская вывеска, колониальные товары, свет из-под двери, открыто. Внутри – маленькая лавочка, с кухню размером, хозяин – сонный толстый турок в красной феске, занял собой половину полезной площади, товар – весь на полках, до самого потолка.
Леня перемолвился по-свойски, турок покачал усатой головой. Но – наступила ночь удач и свершений. В темном углу, под самым потолком жена – каким-то не иначе чудом – углядела нечто прозрачно-пыльное знакомых очертаний. Хозяин, кряхтя, выволок из подсобки хромую лестницу, взобрался, балансируя животом и задом, вынул из глубины, обтер тряпкой – оно. Жене показалось – восемьдесят шекелей – молодецки махнув рукой – давай, мол, гуляем.
Под сургучной коричневой пробкой, хлебное столовое вино, 40 градусов, называется «Русская балалайка», неизвестного места и времени издания. Стоила она восемь шекелей, жена ослышалась, мы потом восемь заплатили.
И на этикетке – внимание – лихой казак на всем скажу. Чуб, конь, шашка, бурка – явный герой-антисемит – «Спасай Россию!»
И он нас спас.

*****


БОННАР

Тициан, говорят, писал без предварительного рисунка. То есть, провидел и созидал живописный мир, как цвет и светотень. Фигуративность, значит, возникала в последнюю очередь, не от замысла-умысла, но вылепливалась естественно, природно.
И Боннар такой же. Таинственный, сокровенный художник. Есть колористическая, в какой-то степени композиционная манера. А заведомо узнаваемой графической – нет. Как если бы человек говорил, не следя за производимым эффектом, за интонацией голоса – но за становлением смысла говоримого. И юмор, трогательность, гротеск – только побочные следствия речи, а не цель.
Красота и смысл извлекаются при этом каждый раз заново – Боннар неизящен – художник приступает к холсту во всеоружии и в безоружности. Стилистическая непредвзятость оберегает его от произвола. Все, что заработано – заработано чисто, рискованным сегодняшним, а не вчерашним вдохновением.

*****


Экспрессионисты – если помягче выразиться – мученики и мучители. Садо-мазохисты, говоря напрямик. Сочетание – в реальной жизни – и для себя, и для окружающих – непереносимое.
Сострадание искупает муку экспрессии. Ван-Гог, Шиле, Сутин.
Любовь. Модильяни.

*****


Нельзя привыкнуть к собственной правоте. Наверное, где-то вкралась ошибка, что-то не так.
И во зло, сознательно тебе причиненное, почти невозможно поверить. Чужая душа – до поры до времени совершенна.
Зато в обиду, причиненную тобой, верится легко, хотя и без удовольствия. И доказательства всегда под рукой.

*****


ЧУЖОЙ СОН

А вот этот сон приснился по недоразумению. Оле-Лукойе промахнулся и навеял в голову колыбельную для Ельцина или, скорее, кошмар для Горбачева.
Светлый зал, народу тьма – не то Государственный Совет, не то представители всех сословий. Оборотились к моей особе, ждут исторического слова и решения. Моя особа – спиной к просторному окну, лицом к залу – медлит и размышляет. А именно – вглядывается и вслушивается в ожидания, в тайные надежды присутствующих.
А необходимо, не более-не менее, - отречься от престола в пользу преемника (не обязательно прямого наследника), причем такого, который устроил бы всех. Не большинство – а всех вообще. Чтобы никто не остался бы разочарован.
Все видно насквозь – кругом эгоизм, слабость, меркантильные интересы. Впрочем – сильные стороны тоже видны. Многие в зале – враги друг другу, но в Бога верят, Россию любят. То есть, уже есть на что опереться, и вот-вот должно найтись чудесным образом решение, нужное имя. Можно помолиться и подождать ответ во внутренней тишине, можно на свой страх и риск поискать ответ в мыслях окружающих.
Народ ждет. Император молчит.
И тут в последнем ряду вскакивает безумный из безумных, бешеноглазый генерал Альберт Макашов и, брызжа слюной и потрясая кулаками, устраивает истерику. В зале переполох, хулигана выводят, но прежнего уже нет.
И грустно на сердце.

*****


СИСТЕМА ПРОТИВОВЕСОВ

Правители-либералы пользуются этим приемом. Александр Первый опирался во внутренней политике на оба крыла – на либеральное и на консервативное – на Сперанского и Аракчеева. Страховался от неудачи, обеспечивал поддержку.
Горбачев лаврировал между Лигачевым и Сахаровым, хотя остался непонят.
Екатерина Великая, как пишут, была более чем снисходительна к человеческим слабостям подданных. Что порой не великодушие, а расчет – судить других тем судом, каким хочется быть судимым самому.
И так устроены западные демократии. Сложная система противовесов, компромиссов, учетов прав всех меньшинств и т.д.
Скучно? Взрослая жизнь вообще неромантична.
В основе гармонии лежат – принцип симметрии и принцип иерархического сечения. Можно описать эти принципы на примерах государства, минералогии, ботаники, архитектуры, цвето- и светоделения, ритма и рифмы, на примере чего угодно.
Чтобы почувствовать равновесие общественного, например, европейского устройства – достаточно вслушаться в классическую манеру исполнения камерной и симфонической музыки. Мы у себя привыкли к спонтанному высказыванию, к тому, что музыка – человеческий разговор, лиризм, линейность. К некоей содержательности, эмоциональной наполненности.
Совсем не так – в западной традиции. Мышление музыкантов – архитектурно, в исполнении главное – соразмерность, уравновешенность. Человеческое, частное опосредовано общим, каждой динамической реплике соответствует симметричный ответ. Иногда кажется, что содержание может быть изъято из идеальной абстрактной формы и заменено другим – существенно в гармонии ничего не изменится.
Конечно, это не относится к романтикам, к «буре и натиску». Вообще же, соображения пришли на ум после концерта австрийского «Хаген-квартета». Играли Гайдна, Моцарта.

*****


ЯСНОВИДЕНИЕ

В последнем интервью итальянскому телевидению Рихтер вспоминает Прокофьева. Читаю, говорит С.Т., нотную рукопись. И вдруг чувствую – с этого места что-то изменилось. Музыкально немотивированная смена состояния. Скорее всего, что-то произошло с композитором. И даже – скорее всего – известно что: Прокофьев вышел на прогулку с сыном. Оторвался от работы – побыл с ребенком – вернулся к сочинению чуть другим.

*****


Причин, толкающих к столу, немало. Хотя бы – отсутствие близкого собеседника на любимые темы. Еще существеннее то, что записывание для писателя – единственный полноценный способ мышления. Кто-то добывает знание молчанием, кто-то – разговором. Пишущий – в процессе письменного формулирования. Оживает память, быстро сопрягаются понятия, открывается перспектива.
Лена Шварц называет это: «Ум на кончике пера».

*****


Бывают разительные случаи перебора. Как-будто жизнь решает дать про запас, но чего-нибудь одного.
Например, никогда раньше не видел водяного смерча. И однажды на Азовском море недалеко от Керчи – сразу одиннадцать столбов. С высокого берега весь мир до горизонта открыт как на ладони – один за другим они опускаются из грозовых туч в воду, виясь словно змеи.
Спасибо, конечно. Хотя достаточно было и первого.
Или приятель – известный литератор – пригласил на скромный домашний юбилей. И в одном помещении собрались: Аксенов, Ахмадулина, Битов, Искандер, Пригов, Рубинштейн, Приставкин, Каледин, художник Мессерер, режиссер Абдрашитов, несколько популярных актеров и актрис и т.д.
Какое-то – «Ну что, брат Пушкин?»
И апофеоз хлестаковщины – «Венский бал» в Москве. Я-то попал туда по недоразумению, неважно по какому. Случайный человек. Так случай не нашел ничего более правдоподобного, чем усадить за стол с послами трех европейских держав. У одного супруга была смешная – везде спотыкалась и все, что ни брала в руки, роняла на скатерть. А посол Бельгии пришел в фантастическом малиновом мундире с крестами, эполетами и аксельбантами. Поэтому вокруг без конца крутились телевизионщики и фотокорреспонденты. В огромном сверкающем зале – Штраус, Алсу в бальном платье, Бэлза – распорядитель, суп из Парижа и остальной лабардан-с.
Зачем это было? Низачем. Видимо, правда тоже бывает бессмысленной, хотя бы полной своей неприменимостью. Когда подражает тщеславному вранью и литературе.

*****


СТОП-КАДР

Оперн-ринг в Вене.
По тенистой каштановой аллее
Движется процессия военных.
Неторопливым широким шагом,
Все – двухметровые,
Носатые,
Похожие на Шарлей де Голлей,
В бело-синих мундирах и фуражках,
В каких-то ослепительных орденах,
У каждого второго
Во рту – сигара.
Наверное –
Группа адмиралов-журавлей.
Хотя, что делать адмиралам
В сухопутной Австрии?
Неизвестно.
И замыкающий –
Местный шпак, приставленный к гостям переводчик. Взлохмаченный, маленький, хромой. Пытаясь не отстать и все равно отставая, далеко вперед и вбок выкидывая негнущуюся ногу, ковыляя и подпрыгивая, он еще успевает выразительно жестикулировать и что-то тараторить вслед на французском и итальянском. По взмыленной физиономии проносятся все доступные человеку чувства и гримасы.
Словом, видно – жизнь удалась.

*****


На берегу залива в городе Сиэтле стоит бронзовый Ленин. По стечению нелепых обстоятельств – какой-то чешский артист (почему артист?) выкупил памятник в начале 90-х у мэрии Брно, хотел продать в Америке металл, бронза никому не понадобилась, стали перепихивать с рук на руки, пока Ленин не доехал до края земли, либеральные власти города плюнули и разрешили установить в студенческом квартале – пользы никакой, но и вреда немного.
Высится он на зеленом берегу в лучах заката, щурится в сторону Камчатки – пеший Чингис-хан, докочевавший-таки до последнего моря.

*****


«Смотри, верблюд.»
«Кустарник, что ли, подстригли?»
«Живой … Спокойней, лодку не переверни.»
Действительно, живой, облезлый, колючку жует – на бережку Оки, отражаясь в тихих волнах, в городке, где отродясь «петухи одни и гуси».
Новый русский, говорят, для дочки привез – чтобы не скучала.
Вместо аленького цветочка.

*****


Шоссе Иерусалим – Иерихон. В чистом поле к обочине причаливает такси. Оттуда выгружается бедуин – долговязый, завернутый в красивое цветное тряпье. Перекидывает через плечо скатанный ковер, мешки (вероятно, с покупками) и, задирая ноги, мерно шествует вдаль.
На горизонте, в песках – маленький белый конус шатра.

*****


ЮТТА

Сережка вернулся с практики из Смоленска и привез странную историю. Познакомился с местной дамой – из балетных, хореограф, наполовину армянка, наполовинку дворянка, лет сорок, вхожа в столичные золотые круги – тут звучала байка о пьяном автомобильном путешествии на юг в компании Владимира Васильева, Максима Шостаковича и Высоцкого – вранье, наверное, а может и нет – образованная, иностранные языки, свободная по части выпить и собрать спектакль на пустом месте – классная баба. Серега с ней ни-ни – в Москве невеста. Пришлось даже ночевать в одной постели – положили в середине нож, как Тристан и Изольда. Ютта ее зовут.
Надо полагать, Ютта умело похвалила Сережкину живопись, что он так растаял.
Серега еще раз съездил в Смоленск. Продолжение было еще более странным. У Ютты есть брат-гомосексуалст, эмигрировал в Голландию, сама она чуть ли не профессионально интересуется этой темой, печатает статьи в западных гомосексуальных журналах, знает все и всех. Сидели в гостях у ее знакомой балерины, та несколько раз отлучалась на улицу, наконец вернулась счастливая, рассказала, как сняла в ресторане военного и он любил ее в гостинице, даже оторвала на радостях для Ютты и Сереги потрясающе зажигательный танец у рояля. «Кора» была ее кличка. Ютта пояснила, что на самом деле эта Кора – Курос. Трансвестит.
Были какие-то хореографические беседы вокруг Платона, Чайковского и Дягилева. Сережка никаких намеков не понимал, темой ни с какого бока, кроме витального, не интересовался. Была Люба – красавица-невеста, был я, закадычный собутыльник, была живопись и вот появилась новая интересная знакомая. Взрослая, связанная с мировой богемой и подпольем, общается на равных.
Ютта прихала в Москву – решили сварганить вечеринку. Родители уехали на дачу, только Серега, Люба, я и Ютта.
Высокая, за метр восемьдесят, грузновато-легкая, рубленые черты, глаз не видно за непроницаемыми черными очками. Действительно свободная, вела себя как дома, легко и незаметно приготовила закусон, выставила вино и коньяк, засветила свечи, включила пригрыватель. Выпили, покатился разговор, добрались до чтения стихов. Ютта пишет стихи и Серега попросил почитать. Так себе стишки, разностильная декаденщина, в одном, явно посвященном Сергею, строчка «твой колорит и чувство цвета» - так художники не выражаются ... Сижу, кисло помалкиваю, головой киваю. Ютта признается, что три стихотворения были Ахматовой, нарочно прочла для чистоты опыта, я строю фальшивую заговорщицую ухмылку – естественно, мол, сразу узнал, разоблачать не хотел перед ребятами. Про себя думаю – если таким актерским контральто еще и подвывать – любой стих превращается в кашу.
Выпили, потанцевали, еще выпили. Любане стало не по себе, ушла в спальню, потом и все разбежались по койкам – целомудренно, в доме сплошь Тристаны и Изольды.
... С утра Ютта бодро-весело, с музыкой организовывает завтрак. Вчерашнее ей нипочем, только крем и пудра на щеках слишком заметны при дневном свете. Ну, так и не девочка, в два раза, поди, нас старше.
Сергей с Любой в комнате прибирают, я на кухне картошку скоблю, Ютта салаты режет. Вдруг слышу ожидаемое:
«Как Вы относитесь к сексу? Вы, конечно, в курсе – есть не только гетеросексуальные отношения? Что Вы думаете о гомосексуализме?»
Заранее готовый ответ выскакивает пробкой, как из бравого солдата Швейка: отношусь прекрасно, конечно, в курсе, о гомосексуализме не думаю ничего, пока меня не касается, коснется – тогда подумаю.
... Видимо, Сережка потом еще с ней встречался. Ютта, оказывается, не одобряла грядущую его свадьбу. «Представляешь, - смущенно сказал он, - я и не знал, что сижу на двух стульях. Ютта обещала познакомить с феэргешником, тоже художником – перспективы, галереи – но нельзя же, говорит, сидеть сразу на двух стульях.»
Скоро Сергей женился на Любане и несколько лет был счастлив в браке. С Юттой он не встречался больше никогда.
Мне довелось ее второй раз увидеть. В солнечный зимний день я стоял в очереди в Пушкинский, по другой стороне Волхонки шла Ютта, держа под ручку дальнего, как ни странно, моего знакомого. Новый год встречали в случайной компании. Немного подспившийся лысоватый фотограф. Ютта, вся в черном, вышагивала офицерским балетным шагом, спина прямая, непроницаемые очки, фотограф семенил и виновато помаргивал припухшими голубыми глазками.
Жарило, дробясь в сосульках и лужицах, морозное солнце, пара удалялась в сторону Кремля и, глядя им вслед, показалось на миг, что все это – маскарад. Невеселый опасный карнавал.

*****


ВСЕ СОЛОВЬИ МИРА

Плыли на теплоходе из Лисок в Павловск. Июньская теплая ночь, медленный спокойный Дон. Правый высокий берег усыпан кустарником, светящиеся во тьме меловые горы.
«Папа, что это?»
«Громче говори, не слышу!»
«Что это? Кто там поет?»
«Соловьи.»
Казалось, что они поют с каждой ветки, с каждого листика. Вся большая ночь, вода, густой воздух – непрерывно трепетали, оглушительно заливались, свистели. Многие версты, часы напролет – никто не мог уснуть ни на палубе, ни в каютах.
Их были десятки, сотни тысяч, мириады, неисчислимый хор. Словно звенели все соловьи – прошлого, настоящего и будущего мира.

*****


Когда очень долго вынужденно молчишь – хотя бы из-за незнания языка в иностранном, занятым собой, окружении – то первые произнесенные тобой слова – любые – кажутся обескураживающе глупыми и неуместными.
И только тогда догадываешься, насколько молчание могущественнее речи. Если уж прерывать его, то ради чего-то соразмерного – стихотворения, песни, молитвы.

*****


ВЗРОСЛЫЙ

В молодости Чехова читать бессмысленно. Узнавание само приходит с переменой самоощущения. Жизнь должна опротиветь.
Скрытый двигатель чеховского творчества – борьба отвращения к жизни и благодарности ей. Усталости, отчаяния – и невозможности отдаться им, повысить голос. Груз отвественности, в том числе – за собственную душу, который – никому, от которого – никуда. Эту школу не прогуляешь.
После сорока то, что доступно – слава, деньги, праздник – не столько радует, сколько тяготит. Мечтаешь не о подвиге, а о здоровье, сердечном покое, неранящей красоте природы.
И каждая радость дается чуть ли не героическим душевным усилием.

*****


Пока ехали по Греции – из конца в конец, часов десять – Дино рассказывал длинные истории на немецком, не мне. К одной я прислушался и удивился.
У Дино есть приятель – Стив, американец, я его, кстати, видел несколько раз. Дедушка завещал Стиву похоронить себя на Аляске, развеять прах. За это он оставил внуку магазин старых грампластинок в Вене. Стив увлекся музыкальным бизнесом и забыл о завещании. К тому же от Вены до Аляски очень далеко и там холодно.
Однажды, поставив для покупателя пластинку на проигрыватель, Стив с ужасом услышал дедушкин голос: «Обещал, а не исполнил.»
Парню стало стыдно, но он решил похоронить дедушку поближе – на необитаемом острове в Канаде. По дороге в Канаду происходили приключения – то Стив забывал дедушку в каюте и приходилось догонять корабль на шлюпке, то перепутывались рейсы, то терялся билет и паспорт. Стив догадался, что это дедушка вредит – не хочет в Канаду, а хочет на Аляску.
Кое-что в истории показалось странным в мысленном переводе на русский и я робко поинтересовался оригинальной версией.
Стив работает в магазине грампластинок, но не владеет им. На Аляске жил когда-то папа Стива, а не дедушка. Стив догонял на шлюпке корабль с живым старичком, тот проспал приключение.
Но вообще-то, - серьезно сказал Дино, - если бы дедушка завещал какой-нибудь магазин, то Стив был бы счастлив. Это его американская мечта.

*****


Собаки, спящие в тени на ступенях Акрополя.
Ласточки, вьющие петли в ослепительно синем небе Итаки.
В сущности, единственные создания, которые в земной вечности – дома.

*****


ТРАНЗИТ

Нищие и бомжи держатся поближе в церкви, кладбищу, вокзалу и помойке. Как транзитные пассажиры – ближе к выходу.

*****


Звякнет в тумане трамвай.
Тихо иди, про себя забывай.
Окна зажгутся – смотри,
Что там внутри?
В первом окошке светло,
Снежную скатерть на стол намело,
Ложек сверкает гора
Из серебра ...


А до второго окна стих не доехал. Вспоминается туман над Траунзее, призрачные горы, набережная старинного Гмундена, бледные цветы фонарей, ранний ноябрьский «Вайнахтсмаркт», запах корицы, вкус пунша.
Натура сияла такой ровной поэзий и мирной романтикой, что рифмовать не стоило. И без того красоты довольно.

*****


По вечерам я стоял у окна и курил. Напротив, в доме через дорогу, зажигались огни, задергивались шторы. В одном окне штора всегда была полузакрыта и кое-что было понятно.
Наверное, там жил поэт. Было видно, как молодой парень расхаживает вокруг стола, подходит к бумаге, что-то записывает. В комнате – художественный беспорядок, привычный русскому глазу, но странный для венского жилища.
Через несколько дней окно было незашторено иначе и я понял, что парень композитор. Он сидел в наушниках перед клавиатурой и что-то беззвучно наигрывал.
Еще через день новый открывшийся вид поставил меня в тупик. Юноша был впридачу архитектором. Кульман, прикнопленный лист, рейсшина.
Иногда в поле зрения оказывалась девушка, всегда одна и та же. Мне почему-то это было приятно. Надо же – молодой, разносторонне талантливый – и не бабник. Порой они смотрели телевизор или читали – каждый свое.
И я – свое.

*****


МИРО

Последние картины Миро – запредельный минимализм. Одна незамкнутая нефигуративная линия на холсте. Максимум – линия и цветовое пятно. То, что это все еще искусство, обозначается огромным (2,5 х 3) форматом, рамой и музейным освещением.
«Черта Апеллеса» в отсутствии самого изображения.
Уйти, не хлопая дверью. Не грохая «Черным квадратом».

*****


СВОБОДА

Сочинялся стишок, как папа читал Пушкина.
... Очки замирали на кончике носа,
Когда он подчеркивал бережно в книге
Слова, многоточия, знаки вопроса ...
Тут-то я и собирался зарифмовать – какие именно фразы подчеркивал папа в книге. Собственно, ради этого и пустился в очередную авантюру – чтобы еще раз повторить любимое: «Какая ты дура, мой ангел» или «Мы будем старые хрычи, жены наши – старые хрычовки» и кое-что другое.
Но ... вспомнился почему-то покойный Берестов и – рука дрогнула. Пусть каждый представляет из Пушкина, что сам хочет.
... Любую страницу заветного тома
Откроешь – и дома.

*****


ОХОТНИКИ НА СНЕГУ


Вот ты, усталый и продрогший, возвращаешься домой.
Вот перед глазами – родной городок, насквозь знакомые дороги, крыши, жители.
Заснеженная континентальная Европа, торжественная перспектва, отдаленное святочное веселье.
Универсальный образ долгожданного мира.

*****


«Духовность в искусстве – это когда произведение вызывает чувство благодарности Богу,» - сказал один неизвестный мне батюшка.


 

 

 

 

 

 

golos          design              kontakt               links