Андрей Анпилов

ЧТО ЮПИТЕРУ ЗДОРОВО, ТО ДЛЯ БЫЧКА - СМЕРТЬ

(Литературная Газета, 14.Х11.94, - 50 (5530)

 

 

Лет пятнадцать назад случилось мне быть невольным свидетелем вот какого случая.

Только что окончилась акция, так называемый "перформанс". Сюжет, как помнится, состоял из выкрашенной в равномерный бежевый цвет квартиры с мебелью и ритмичного помигивания электроприборов. Гости-зрители-участники топчутся в прихожей, одеваются, закуривают и вполголоса делятся друг с другом свежими впечатлениями. Среди приглашённых топчется и один немолодой художник. Фамилия в данном контексте несущественна, но, придется вам поверить на слово, - это был очень хороший художник, один из лидеров тогдашних "нонконформистов". Автор перформанса, подавая пальто, робко интересуется мнением мастера о только что увиденном. Деликатный мастер неопределенно хмыкает и отводит глаза. И вот тут хозяин испорченной квартиры произносит историческую тираду: "Да-а... Вам-то хорошо... Успели, понимаешь ли, золотую жилу надыбать..."

Немая сцена.

Ну-с, оставим эту аллегорию в качестве эпиграфа и перейдем к нашим сумбурным, но вовсе не праздным заметкам.

 

Кажется, уже все примирились с тем, что Россия вступила в эпоху постмодернизма. Во всяком случае, в многочисленных публикациях за последние два года возобладал некий обреченный тон - да, мол, надеятся больше не на что, но ничего, перебьемся на бобах, нет -изма кроме поста- и Парамонов-Курицын пророк его. Юноше, вступающему в жизнь, есть от чего прийти в "скорбное бесчувствие". История окончена, вся оригинальная литература, музыка, живопись уже написана, Апокалипсис бодро шагает по планете /"поэзия после Освенцима невозможна"/, а поэтому - "делай как я", т.е. "новое поколение выбирает ..."

Случаются, к счастью, и обнадеживающие накладки.

Корреспондент берет интервью у Эдисона Денисова и, не предвидя последствий, ехидно сообщает, что в аналогичной беседе Алексей Рыбников выразился в том смысле, что новая музыка может быть только компиллятивна, потому что она уже вся была.

На это бывалый композитор, и не такое слыхавший на своем веку, ответил натурально следующее - "Рыбников милый человек, но в музыке ничего не понимает. /Журнал "Огонек", года три назад./                                                                       

Т.е. я хочу намекнуть, что провоцировать художника небезопасно, можно нарваться. К Тарковскому, был бы жив, с постмодерном не больно-то сунулись бы! К Денисову, как выяснилось - тоже…

 

Каждый переживает современный культурный упадок /хотя, вообще-то - а когда его не было?/ в соответствии с темпераментом. Кто - раздраженно, кто - иронически, кто - с мазохистским глубоким удовлетворением. Никто - покаянно.

"В "Вопросах литературы" /№4, 1994/ Юрий Арабов, комментируя литературно-идеологический процесс или его отсутствие, ссылается на уже устоявшееся в Европах понятие "мультикульту-рализм". Т.е. иерархия ценностей, духовная вертикаль рухнула в результате распада единого образа мира на вариативные осколки. Ни один не лучше другого, у Библии нет преимущества перед Ригведой, у фрейдизма перед герменевтикой,у дядьки перед бузиной. Истина - йok, нравственность - релятивна, стихи улетучились   из воздуха,   которым мы дышим.

Оставим пока рухнувшую вертикалъ в покое,  но вспомним -так ли уж сам улетучились стихи?

Что-то вроде четырех-пяти лет назад в  журнале "Экран" Юрий Арабов в революционном запале обронил:  "Я ненавижу лирические стихи." Допустим, что это была стилистическая фигура,  рас- читанная на эпатаж /"...я люблю смотреть как умирают дети..."/, допустим, что ненависть предназначалась конкретно большевистской лирике /"нет - вашей морали!",  "нет - вашему искусству!"/ - но!  Но - уж кто-кто, а именно поэт /а Арабов весьма неслабый если не лирик, то метафорист/ может, не говорю обязан, понимать настоящую цену слова.  Ведь очень грустно, когда даже Сергей Гандлевский порой так привечает свою Музу: "...эта старая бл.дь тут как тут." И это еще одни из лучших! Чего уж тогда ждать от какого-нибудь Осмоловского, или уж от совсем запредельного Бреннера?

Для поэзии это очень болезненно.  Стихи по сути - заклинание, заговор, молитва.   Искреннее,  любовное слово способно и небо раскрыть, и ранку затянуть.  Слово, вымолвленное из сердечной глубины, окликает, притягивает к душе мощные спасительные энергий, обнажает нетронутые сокровища любви, нежности и надежды. И мудрости.

Тот же Гандлевский точно сформулировал:  "Но стихи - не орудие мести» А серебряной  чести родник."

Изнасилованная,  оскорбительная речь притягивает к сердцу понятно что. И жаль сочинителя, променявшего дар медиума-жреца на литетатурную похлебку чечевичной игры...

Бережность в обращении со словом - залог будущего поэзии. А поэзия - ангел-хранитель целостности культуры. Унизив, осмеяв божественный глагол, мы остаемся беззащитны перед хаосом, перед калейдоскопичностью мира, перед космическим холодом.  Тогда -

да!  - "мультикультурализм",  "постмодерн" и все,  что черт на душу положит.

 

Отчего же такое небрежение лирикой? Чем досадило писателям слово? А вот, оказывается, чем.

Виктор Ерофеев преподносит дело так - высокая литература была присвоена официальной идеологией , слово превратилось в проститутку, потому что "подмахивало" советской пропаганде. Но,  продолжая в подобном духе, можно сказать, что ни Моцарта, ни Гете не существует для принципиального человека, оттого что фашистская пропаганда подавала их как пример расового превосходства арийского гения. Или Пушкин - член политбюро.

Что ж,  это можно понять. Это неизбежные рецидивы недавнего подпольного прошлого, протуберанцы озлобленного сознания, затурканного за долгие годы тоталитарной муштрой.   Во всех нас сидит еще подозрительный школьник, очумевший от «Поднятой целины» и "Разгрома". Все опасаемся - а не гнилье ли под это симпатичной оберткой? Своего рода подростковый комплекс - ах!  вот, оказывается, какими на самом деле бывают эти взрослые писатели - ну так и получите - не буду хорошим, а буду теперь плохим!

Другой, более серьезный упрек слову, да даже не упрек, а онтологическое обоснование словесного бесчинства - это "манихейское" понимание языка как мертвого текста, как неких вполне материальных значков на вполне материальной бумаге.  И только. Поэтому искренность и спонтанность творческого волеизъявления невозможны априори, а следовательно - "На бумаге можно позволить все, что угодно. Это я точно знаю."/В.Сорокин,  "Столица", М2, 1994/.

Действительно,  "если Бoгa нет,  то какой же я штабс-капитан?" Плоды сей ереси печальны. Если на бумаге позволено ВСЕ, то почему же с перьев наших  соц-поп-артистов льются исключительно макабрические гнусности? /А то, что не гнусно - то скучно?/ Ради чего было огород городить?

Кстати, определение "манихейская ересь" употреблено по адресу. По словам того же В.Сорокина, в быту и он, и художники его круга - люди не богемного, а скорее академического склада, соблюдающие цивилизованные нормы общежития.

И на том спасибо...

 

И, наконец, наиболее распространенная претензия к слову - эстетическая. От чрезмерного употребления слово ветшает, лишается прямого смысла, зато обрастает дубовой корой посторонних значении и ложных обертонов.

Ну, с этой-то проблемой каждый оригинальный поэт-прозаик справляется сугубо индивидуальным образом. Во всяком случае, снижение стиля, форсированное использование нисходящей метафоры, ирония и пародия - может, и самый короткие путь к обновлению языка, но, пожалуй, самый непрямой. Языковой космос в каждом законченном, художественно цельном произведении воссоздается, хотя бы косвенно, во всем объеме - и по горизонтали, и по вертикали. Воленс-ноленс, а это - так. Либо помещай иронический-пародийный опус в подобающий контекст - на шестнадцатую страничку сатиры и юмора, либо - будь любезен - понимай законы, по которым читатель будет о тебе судить. И стратегия-тактика творческого поведения /наша палочка-выручалочка/ ничего не переменит в участи - качественная пропасть между, ну хотя бы, Хлебниковым и Крученых, Есениным и Мариенгофом, Блоком и Брюсовым с годами только заметнее.

Художник находит новые средства выразительности как бы между прочим, интуитивно. Излишний формальный выверт, эксплуатация приема разбалансируют произведение, умертвляют его. Ребенка нельзя делать по частям - содержание традиционное, форма авангардная. Или наоборот.

Философия не ходит отдельно от филологии.

В общем-то, это проблема таланта.

 

В конце концов, окончательных запретов на определенные слова и словосочетания в секулярной литературе нет. Ругайся на здоровье, если нравится и умеешь. Но - есть же существенная разница между буквальной матерщиной Ю.Алешковского и Лимонова - и застенчивыми, почти детскими обмолвками Венедикта Ерофеева и Довлатова! Главное - уместный тон, обаятельная интонация. В этом смысле на правило найдется исключение. Табуированной лексики, может быть, нынче и нет, но право на ее использование берется каждый раз силой, если хотите - да, силой вдохновения. Что позволено Юпитеру, то для бычка - смерть!

То же относится к употреблению лексики "высокого штиля" - чертог, бесконечность, богиня и т.д. /Еще Набоков предупреждал о "банальной боязни банального"/, а также сакральной терминологии. Но - опять же - как слышна разница между кощунствами, допустим, Мамлеева и - простодушным лепетом того же Венички! И напрасно осерчал на Ерофеева батюшка Михаил Ардов - Веничка не иронизирует над святынями. Веничка - вовсе не Вольтер. Веничка сердечно сокрушается и молится. Это так внятно непредубежденному читателю - ведь о сострадании и милости, только о них, кричат страницы бессмертной поэмы! Ирония и сокрушение сердца - несовместны. Есть - "противоирония" /термин М.Эпштейна/. А некоторая легкомысленность тона - это так, от застенчивости. Герою поэмы неловко сосредотачивать наше внимание на своей персоне - он болезненно целомудрен.

 

Дар слова - божественный дар. Таково не убеждение, а инстинкт поэта. Неконвенциальность, органичность языка глубже других чувствовали В.Даль и В.Хлебников. Там, в корнях, в разветвлениях звуков и значений - архаическая родина современной русской словесности. И для поэта не существует дилеммы - вступать или не вступать в права наследства. Почему так? Потому, что от прадедов досталось, а первому пращуру - ангел на ухо шепнул! А соблазнительные речи слушать не надо. Будь благодарен за то, что ты именно таков - две ноги, две руки, один нос и два глаза - и создан по образу и подобию. За то, что небеса - голубы, а снег - холоден. И за "великий и могучий", скрепя измученное рефлексией сердце - тоже...

"Ага! - воскликнут злорадные логофобы. - Бейте его - он старомодный логоцентрист!"

Ошибаетесь, противные! Не логоцентрист, а логофил. Любовь к слову - не профессия, а судьба, тот самый брак, который совершается на небесах. Между родными - чего не бывает, пусть - но родных не отдают чужим на поругание.

 

И тут не обойтись без поверхностного экскурса по истории гностической традиции в литературе. Плясать придется видимо, от печки.

Дело давнее, не с нами началось, не с нами, надеюсь, закончится. Посыпалось все с яблока. Познание добра и зла - первый распад единства, несчастье человечьего рода, обреченность на двоичность мышления, на историю, на свободу выбора. И одновременно - навигационный инструмент духа, счастливый компас. Следующее разделение - отпадение гностического любопытства от религиозной доверчивости, от нравственного ограничения исследовательских амбиций. Что ж, в старину умели, побывав там, куда ни один смертный; рассказать об увиденном. Но и тогда уже стало заметно, что драматическая выразительность в описании преисподней перевешивает поэтичность райских метафор.

Дальше - пуще.

Есть в становлении автономной художественной вселенной некая роковая предопределенность, видимо, связанная с творческой ограниченностью даже гениального дара. Так, Гоголь, сомнамбулически влекомый своим насмешливым талантом в глубины жизнеустройства, выпустил на бумажную поверхность небывалые инфернальные сущности - мертвые души. Сперва - тяга к эстетическому опосредованию неврозов и фобий, а потом - логика развертывания целостной образной системы вурдалаков - в конце концов истощили психику писателя. Боюсь, что от искреннего желания Николая Васильевича преобразить своих подопечных в третьем томе, прокалить в божественном огне и воскресить их - уже мало что зависело. К тому времени он и сам стал их подопечным.

У больших художников обязательно возникает обратная связь с предметом описания. "Эмма Бовари - это я", "...Что Татьяна удрала..." и т.д. Собственно, чем сильнее художник, тем меньше он насилует своих героев, тем глубже и точнее он слышит, что именно диктует муза. И тут уж либо пан, либо пропал. Либо удастся вымолить "Веленью Божьему, о муза, будь послушна"» либо муза будет послушна иному велению.

Гармонического искусства, счастливо сориентированного в своих основаниях, и всегда было немного, а в ХХ веке - подавно. Однако к этой, пушкинской линии, мы еще вернемся, а пока - о дисгармонии.

 

Попробуем, зажав кос, заглянуть за кулисы постмодернистского балаганчика. Попытаемся рассмотреть, кто и зачем дергает коварные ниточки.

Поль Клодель, педантично перечисляя ряд преимуществ христианского мироощущения для поэта, назвал - смысл, свобода, драматизм. Постмодернизм знает одного кумира - свободу. Свободу - не как равноправную среди сестер, свободу - абсолют. Немудрено, что свобода, как взбесившаяся свинья, потоптала красивые цветы. А так как свято место пусто не бывает, то жирно распустились "Русские цветы зла" /статья Виктора Ерофеева/. Будучи совершенно чуждым пафосу этой статьи, просто замечу,  что превалирование негативного начала в современном искусстве - не фатально. Это одно из следствий творческой слабости - питаться падалью сподручней, чем преодолевать земное тяготение.

Далее. Постмодернисту хотелось бы и рыбку съесть, и все остальное. С одной стороны - нарушение всех табу, десакрализация, деконструкция, с другой - безответственность. Не я, и лошадь не моя. Причем умалчивается, но подразумевается, что слово, умерев для автора, остается живо для читателя. Т.е., хотелось бы сразу и художественной мощи Гоголя, и духовного комфорта. Ради этого и затевалась вся эта свистопляска с переодеваниями. Организовывая эстетическое пространство, постмодернист относится к нему не как к духовной реальности, да – реальности, а как к игровой модели, к испытательному полигону. При этом автор-манипулятор пребывает якобы невидимым, неуязвимым и всемогущим. Помните сцену в "Ночах Кабирии"? Примерно как заезжий гипнотизер морочил сердце Кабирии, чтобы в финале сеанса выставить ее на всеобщее посмешище, примерно так постмодернист обращается с персонажами, с сюжетами, с языком, с читателем, и в конце концов - со своей бессмертной душой. Самая жгучая проблема постмодерна - не в атеизме или сатанизме, а в жесточайшем самообмане. Чем грехи замаливать будем, если вместо слова - пустота?

И - точка на этом. А лучше бы - осиновый кол.

 

Все-таки, начав за упокой, необходимо сворачивать за здравие.

 

Бедные, бедные люди.

И не злы они, а торопливы...

Чьи это слова? Чей голос? Это - голос поэта, в миру - нашей соотечественницы и современницы, воспитанной при родимой безбожной власти в семье офицера советской армии. Это Ольга Седакова. Поверх любой социально-общественной детерминированности, поверх "мультикультурализма" поэт завязывает, может быть, самый насущный разговор. Разговор, в котором собеседники - Китс, Пушкин, Рильке, Ли Бо.. Вот так слово спасается от порчи - разогретое сердечным огнем, преображенное искренней интонацией, отрывающееся от бумажной страницы. Это чудо в искусстве происходит каждый раз неожиданно. Любовь, надежда воскресают как бы из ничего. "Случайно на ноже карманном Найди пылинку дальних стран - И мир опять предстанет странным, Закутанным в цветной туман." Дело - не в романтизме, дело - в сообщении душе истинных масштабов. Стихи - весть о разнообразии жизни, о событии устрашающего и счастливого мира с личным сознанием, обнажение нехоженых путей и влекущих горизонтов. Т.е. - всего того, что так потрясало в детстве, и отодвинулось потом. Поэт, как ребенок, ближе находится к основам мироздания, к любви, к смерти, к ужасу, к милосердию. "Единственная новость - это талант". Единственная новость - каким именно образом воскресает связь: индивидуального сознания - внешнего мира, повседневности - чуда, души - Бога. Отсутствие воскрешающего дара не заменить никакими уловками, о которых было достаточно упомянуто на предыдущих страницах.

Имена вестников, носителем волшебного дара, хранителей огня - у всех, в общем-то, на слугху. В XX веке можно назвать хотя бы Рильке, Мандельштама, Пастернака, Хлебникова, Заболоцкого, Чеслава Милоша. А из тех, кого еще видно неясно, из наших "сопластников", по выражению Л.Гинзбург - раннего Бродского, Красовицкого, Аронзона, Губанова, Седакову, Айзенштадта /Блаженного/, Жданова, Шварц, Величанского. О более юных умолчим, чтоб не сглазить.

 

Хотя и грешно угадывать, каким будет будущее поэзии, все-таки хочется нахально предположить, какой поэзия должна стать, чтобы сохранится в ХХI веке.

Я робко убежден, что поэзия, поэтическое слово - должны радикально отказаться от всех попутных функций, стряхнуть с себя внутрилитературные, конвенциальные цепи, освободится от всего - что не чудо. Призвание поэзии - быть гармонизатором сознания, в сообщении уму и сердцу духовной чувствительности и зоркости, в конечном счете - в подготовке души к встрече с Абсолютом.

Такое слово - будет услышано людьми, хотя, конечно, "сложное понятней им"...

октябрь 1994



 


СТАТЬИ АНДРЕЯ АНПИЛОВА

 

 

 

 

 

golos          design              kontakt               links